Я дергаю черный галстук, стягивающий мое горло, стоя на краю свежевырытой могилы и глядя на гроб отца, лежащий на лентах, которые скоро опустят его в землю.

В ту же землю, где похоронена моя мать. На то же кладбище, которого я избегал годами, потому что не мог видеть ее имя, вырезанное на камне, — теперь его имя будет рядом с ее.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, ногти впиваются в ладони, оставляя глубокие полумесяцы, пока ледяной холод проникает в кости, упрямо не поддаваясь гнетущей жаре дня. Моя грудь невыносимо тяжела, в голове звенит оглушительная тишина, словно все жизненно важные части меня отключились в тот самый миг, когда они закрыли крышку его гроба и навсегда запечатали его.

Я не могу думать, не могу дышать, чтобы сердце не сжалось. Я все жду, что кто-то выйдет вперед и прикажет прекратить все это, скажет мне, что это ужасная ошибка, какая-то больная шутка, заверит, что он не умер на самом деле. Но гроб прямо передо мной, отполированный, чистый и такой убийственно окончательный.

Я заставляю себя отвести взгляд и смотрю на Элиру по ту сторону могилы. Темные очки скрывают большую часть ее лица, но я не пропускаю слез, которые продолжают катиться по ее бледным щекам. Ее голова склонена к плечу Максимо, тело обмякло, словно горе слишком тяжело нести. Она не сказала ни слова с того момента, как приехала сюда. Я тоже, если на то пошло. Сегодня уже не осталось слов, которые что-то изменили бы.

Позади Максимо и Элиры выстроились остальные братья Пасленовых — Майкл с женой Джией, которую он защитно прижимает к себе; Рафаэль с Эмилией рядом в изящном черном кружеве; Ромеро с Лени, которая сжимает его руку так крепко, что у нее побелели костяшки. Все они молчат, головы почтительно опущены, одеты в темные костюмы и еще более мрачные выражения лиц.

Они пришли. Конечно, пришли.

Пасленовые не пропускают такие события — особенно для людей, которых они считают семьей, а моя сестра, несомненно, является для них семьей. И, полагаю, по ассоциации, я тоже. Мой взгляд скользит по руке, но татуировка скрыта под пиджаком.

Мои люди заполняют пространство за мной, все в черном, некоторые держат жен за руки, некоторые опустили головы, другие смотрят прямо перед собой, будто не могут позволить себе сейчас ничего чувствовать.

Все, кто имеет значение, здесь.

Я окружен семьей и преданными людьми, которым не все равно. И все же я никогда не чувствовал себя таким одиноким.

Мои глаза блуждают в сторону моего дома. Отсюда я едва различаю очертания здания, но на одну мимолетную секунду мне кажется, что я вижу маленький отблеск света за одним из окон. Катина.

Она смотрит оттуда?

Она не могла прийти. Не с Пасленовыми здесь. Они, конечно, подозревают, что она где-то в поместье, но она не хотела давать им подтверждение или привлекать к себе ненужное внимание, когда сегодняшний день должен быть посвящен чествованию Atë.

Я не вижу ее с этого расстояния, но каким-то образом почти чувствую ее взгляд на себе. И на одну безрассудную секунду я хочу, чтобы она была здесь, со мной, будь прокляты все, кто ее увидит, и любые последствия. Я хочу сжать ее руку. Хочу тот якорь, который она дала мне в душе сегодня утром. Хочу опереться на кого-то, хоть немного, не чувствуя, что рухну под тяжестью всего, что несу.

Я подавляю эту мысль так же быстро, как она возникла. О чем, блядь, я думаю?

Дхимитэр стоит справа от меня, челюсть сжата, темные очки скрывают то, что творится за его глазами. Лорик слева, глаза красные, но сухие, кулаки глубоко засунуты в карманы, словно он боится, что они задрожат, если он их вытащит. Рядом со мной моя семья. Мои люди стоят за спиной. Мне не нужна она. Мне никто не нужен за пределами этого круга.

Я перевожу внимание обратно на священника, который все еще говорит, его голос низкий и спокойный, но я не могу уловить ни единого чертова слова. Все, что он говорит, тонет в реве в моих ушах. Что-то о мире... вечном покое... и все такое, что говорят на похоронах. Пустые слова, которые не вернут его, так что это не имеет, блядь, значения.

Мои глаза снова ползут к гробу, и сердце болезненно дергается, пока я жду чего-то — я не знаю чего. Может быть, чтобы почувствовать хоть что-то конкретное за этим онемевшим неверием в то, что мой отец действительно ушел.

Когда это действительно дойдет до меня?

Священник заканчивает свою молитву и призывает детей усопшего выйти вперед. Familja, për të hedhur tokë7. Семья, подойдите, чтобы бросить землю.

Я делаю это и беру лопату у человека, держащего ее, моя хватка на рукоятке сжимается до боли в костяшках. Быстрый взгляд на Элиру — ее плечи трясутся от едва сдерживаемых рыданий — заставляет меня с трудом проглотить комок, подступающий к горлу.

Я подхожу ближе к краю могилы, ноги двигаются механически, и наклоняюсь, чтобы воткнуть лопату в кучу темной земли, вырытой из этой самой ямы. Затем я поворачиваю запястье, позволяя земле упасть.