Он замирает на полпути, оборачиваясь, чтобы посмотреть на меня снова. Его глаза слегка расширяются, прежде чем губы сжимаются в жесткую линию из-за того, что он видит на моем лице, — то, что я недостаточно хорошо скрываю. Но он медленно, неохотно кивает мне, сжав челюсть, и выходит, не сказав больше ни слова.

Я запираю за ним дверь, затем поднимаюсь обратно наверх, мое сердце все еще бьется сильнее, чем я хочу признать. Я не знаю, когда, черт возьми, все изменилось для меня — когда отношения с ней стали чем-то большим, чем просто секс, ложь и необходимость что-то доказать самому себе.

Но все изменилось.

И я не гребаный дурак. Я знаю, что поставлено на карту.

Я открываю дверь спальни и вижу ее сидящей на подушках, простыня натянута до груди, волосы все еще влажные, а кожа прекрасно раскраснелась. Ее глаза сразу же находят мои, и она вопросительно наклоняет голову.

— Этот придурок ушел, — говорю я буднично, забираясь обратно в кровать и притягивая ее к себе, обхватывая рукой за талию.

Она прижимается к моей груди без колебаний, но я чувствую неуверенность в том, как движется ее тело — как она не совсем понимает, на каком мы сейчас месте. Черт, я тоже не понимаю.

Что я знаю точно, так это то, что ненавижу каждое слово, сказанное Дхимитэром. Ненавижу, что он заставил ее сомневаться в нас. Ненавижу, что он говорил о ней, будто она была просто ошибкой. Хотя я все еще пытаюсь осмыслить то, что происходит между нами, это, блядь, точно не ошибка.

Ее правая рука ложится мне на грудь, сначала неуверенно, затем скользит вверх к моему жетону. Она приподнимает потертый металл, чтобы рассмотреть поближе, и я смотрю на нее сверху вниз, наблюдая, как она поджимает губы, читая выгравированные там слова. Слова, которые я помню наизусть — думаю, никогда их не забуду.

«Моему солнышку,

Никогда не забывай, что я люблю тебя.

Я надеюсь, ты веришь в себя

Так же сильно, как я верю в тебя.

Atë и я всегда будем у тебя за спиной.

Я горжусь тем, что я твоя мать.

С любовью, мама».

Я получил его в свой шестой день рождения, сразу после рождения Элиры. Тогда я думал, что это самая крутая вещь на свете, и никогда не снимал. Но когда я вырос, это стало менее крутым, менее приемлемым — носить украшение с любовным письмом матери. Поэтому я снял его, засунул в ящик, забыл о нем.

Пока она не умерла.

В горле неприятно сжимается. Я надеюсь, Кэти не станет задавать мне вопросы об этом. Я не готов открывать эту рану сегодня вечером.

Она поднимает на меня взгляд, ее глаза темнеют, по лицу пробегает сложная гамма эмоций. Молча она наклоняется и целует подвеску — нежно, почти благоговейно, и у меня перехватывает дыхание. Блядь. Почему она должна быть такой... такой... проницательной и понимающей?

Ее пальцы соскальзывают с жетона и опускаются по моему животу, поворачиваясь, чтобы исследовать мою руку. Она проводит по чувствительной коже на внутренней стороне запястья, касаясь татуировки, и напряжение, свернувшееся тугим узлом в моей груди, немного ослабевает под этим мягким, любопытным прикосновением.

Линии долго удерживают ее внимание, когда она проводит по каждой из них кончиком пальца. Затем она поднимает на меня глаза. — Что это?

Я смотрю на свою руку, чтобы увидеть, о какой татуировке она говорит.

Ее прикосновение возвращается, медленнее на этот раз, большой палец проводит по замысловатому рисунку моей татуировки с пасленом — черно-белой наперстянке с ярко-зеленым стеблем, который обвивается от внутренней стороны локтя до середины предплечья.

Монохромный цветок обвит тонкими, но колючими шипами, и чуть ниже, словно листья, упавшие с встряхнутой ветки, три голубых колокольчатых лепестка падают к словам, выбитым над моим запястьем на албанском курсиве — Nuk qaj, luftoj për të6.

— Что это значит? — спрашивает она тихо.

— Цветы я сделал в прошлом году, через несколько месяцев после свадьбы Элиры и Максимо. — После того как я принял, что моя сестра стала Пасленовой, Рафаэль и другие созвали собрание и попросили меня выбрать татуировку паслена — не чтобы доказать свою верность им, а чтобы продемонстрировать мое принятие в группу.

Со временем этот выбор что-то изменил во мне. Я стал считать их семьей, официально или нет. И глубоко внутри я знаю: если бы они мне когда-нибудь понадобились, они бы были рядом, так же как и я был бы рядом с ними. В этом и заключается смысл семьи, не так ли?

Кэти медленно кивает, понимание разливается по ее лицу, даже не требующее дальнейших объяснений. Я уверен, она знает о Пасленовых и символизме их татуировок.

— А это? — Она проводит указательным пальцем по албанским словам.

— «Я не плачу, я борюсь за это.», — цитирую я, глядя на слегка выцветшие буквы. — Я сделал это после смерти матери. — После того как снова начал носить жетон. Но мне нужно было что-то более постоянное как дань ей. Что-то, что просуществует столько же, сколько и я.

— Вы были близки? — спрашивает она тихо, осторожно, словно боится, что одно неверное слово может что-то взорвать внутри меня.