Когда пентхаус появляется в поле зрения, у меня в животе все скручивается так сильно, что меня тошнит. Я не знаю, как она воспримет эту новость — будет ли она кричать или замолчит, сломается или возьмет себя в руки. Я просто знаю, что должен сказать ей это сам, лицом к лицу.

Мы въезжаем на подземную парковку, где люди Максимо наблюдают за нами настороженными, оценивающими взглядами. Я оставляю своих людей с ними и поднимаюсь на лифте один. Поездка вверх кажется одновременно слишком короткой и слишком долгой. Когда двери открываются, я слышу ее смех, еще не сделав шага, и мое сердце болезненно сжимается, зная, что я собираюсь разрушить эту радость полностью.

Лоренцо — правая рука Максимо — открывает мне дверь, и я захожу внутрь, чтобы увидеть ее босиком, держащую маленького Луку на одной руке и нежно подбрасывающую его. Ее рыжие волосы закручены в небрежный пучок, несколько прядей выбились вокруг лица. Как только она замечает меня, все ее существо озаряется.

— Роан! — восклицает она, ухмыляясь. — Какой приятный сюрприз!

Нет, Лира. Нет, это не сюрприз.

Она легко пересекает комнату даже с ребенком и обхватывает меня свободной рукой в восторженных боковых объятиях. Я позволяю ей это сделать, обнимая в ответ, всего на несколько драгоценных секунд. Нуждаясь в этом больше, чем ожидал.

Затем я смотрю поверх нее и встречаюсь взглядом с Максимо. Он стоит на заднем плане, прислонившись к стене, руки скрещены, лицо нечитаемо. Но когда наши взгляды встречаются, он медленно кивает мне с мрачным пониманием.

Он знает, зачем я здесь, — я написал ему во время поездки, предупредив, чтобы он подготовился к последствиям.

Элира отстраняется и перекладывает Луку в руках. — Поздоровайся с дядей, — воркует она, затем протягивает его мне. — Держи. Ты давно его не держал.

Я беру его молча, осторожно поддерживая голову и шею. Он тяжелее, чем в прошлый раз, когда я его держал. Его вес теплый и твердый на моей груди. Его крошечные ручки сжимаются у моего воротника, темные глаза смотрят на меня с интенсивностью, которая кажется слишком осознанной для младенца.

Он так похож на Максимо — те же темные глаза, темные волосы — это поразительно. Когда я смотрю на него, что-то в моей груди ослабевает. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы дать мне дышать немного легче.

Затем Максимо выступает вперед. — Вам двоим нужно поговорить, — тихо, но твердо говорит он. Он не предлагает это как предложение — скорее как инструкцию, забирая Луку из моих рук и направляясь в другую комнату глубже в пентхаусе.

Элира хмурится, глядя, как он исчезает с их сыном, но не спорит. Она поворачивается ко мне, проводя рукой по бедру, уже переходя в режим хозяйки, даже когда я вижу, как осознание того, что что-то не так, появляется в ее глазах.

— Хочешь что-нибудь выпить? Или ты голоден? Я могу сделать тебе что-нибудь⁠...

— Элира... — Мой голос срывается, прежде чем я успеваю остановить его.

Она замирает на полпути, затем медленно поворачивается ко мне. Ее карие глаза ищут мои, острые и все более панические. Она знает. Она просто не хочет, чтобы это было правдой. — Atë? — спрашивает она, ее голос едва слышен.

Я с сожалением качаю головой, сердце тянет так больно, что я почти не могу дышать. — Мы потеряли его вчера утром.

Она смотрит на меня целую вечность, будто не расслышала. Будто если она не отреагирует, это не будет правдой. Затем что-то, кажется, трескается за ее глазами. Все ее тело подается вперед, когда она идет ко мне, и когда я раскрываю объятия, она бросается в них со всей своей тяжестью.

Я держу ее так крепко, как только могу, не причиняя боли, пока она рыдает у меня на груди, все ее тело сотрясается от силы ее горя. Она не изящна в этом. Это не тихо. Это сыро и уродливо, и это пронзает меня так, как ничто другое не смогло.

Она ломается.

И я не могу. Пока что нет.

Я продолжаю крепко держать ее, успокаивающе гладя по спине, не говоря многого, потому что слова ничего не исправят. Все, что я могу, — это держать ее и позволить ей развалиться на части в моих руках, позволить ей чувствовать себя в безопасности в моем присутствии, пока ее мир рушится.

Моя рубашка постепенно намокает, прилипая к груди, когда ее слезы пропитывают ткань. — Все будет хорошо. Обещаю, — тихо говорю я на албанском, и она плачет только сильнее, ее мучительные звуки раз за разом вонзаются в мою грудь, сжимая дыхание в горле.

Но я не плачу. Я не уверен, что могу. Потому что я знаю: как только я начну, я, возможно, не смогу остановиться. А сейчас ей нужно, чтобы я оставался сильным и твердым. Мужчинам нужно, чтобы я был сильным и логичным.

Поэтому я силен. Ради нее. Ради них.