Он не говорит ни слова. Просто дышит мне в затылок, руки обхватывают меня, будто он боится, что я исчезну, если он ослабит хватку. Я все еще дрожу — отчасти из-за последствий этого оргазма-цунами, но в основном из-за чего-то другого... страха.

Черт, мы пересекли черту, которую не должны, создав огромный беспорядок. Он кончил внутрь меня — я чувствую его густое тепло между бедер. Мне следует сказать ему, что я не предохраняюсь. Прошептать правду в тишину, чтобы он знал о возможных последствиях. Но я не говорю.

И это даже не самое худшее.

Самое худшее — это то, что я... в глубине души я хочу ничего не делать с этим и забеременеть от него. Так решение будет не в моих руках. Я не смогу предать отца своего ребенка, верно?

Я сжимаю бедра, глубоко вдыхая и задерживая дыхание, будто это каким-то образом поможет его сперме достичь цели и запустить цепную реакцию.

Я в полной заднице.

Я выкидываю безумные мысли из головы и закрываю глаза, приветствуя темноту. Я не могу этого сделать. Забеременеть сейчас было бы катастрофой для всех нас. Для меня, Роана, Кайлы и ребенка.

Я делаю долгий выдох, устраиваясь глубже в руках Роана, впитывая его тепло, его объятия, то, как он так сладко прижимается ко мне. Позволяя ему убаюкать меня, прежде чем я успею слишком много думать.

Я разберусь со всем утром. Я приму таблетку на следующее утро. Все будет хорошо.

А пока я просто хочу остаться в этом извращенном, идеальном моменте — окутанная его теплом, утопая в чем-то, что опасно похоже на то, каково это, наверное, — влюбляться.

Глава 23

Роан

Я просыпаюсь первым.

Мягкий свет, просачивающийся сквозь жалюзи, кажется почти непристойным — таким спокойным и безмятежным, будто мир не получил сообщение о том, какой разрушительный день грядет. Но я проснулся и знаю без сомнений, что сон не вернется.

Мой взгляд скользит к изящной фигуре рядом со мной.

Кэти лежит на боку, отвернувшись от меня, простыня наброшена на бедро, но спустилась достаточно низко, чтобы открыть изгиб ее спины, и я ловлю себя на том, что смотрю дольше, чем следовало бы.

Она выглядит так, будто принадлежит моей постели. Как будто это нормально.

Как будто мы не трахались с отчаянной, подпитанной горем интенсивностью прошлой ночью. Как будто я не зарывался в ту, кого должен держать на расстоянии вытянутой руки, — в ту, кто вошла в мою жизнь с миссией, в ту, кто постоянно лгала мне с первого дня. Мой враг.

И все же... я не могу вызвать ни капли сожаления. Я не знаю, что это говорит обо мне.

Она не должна иметь такое значение. Я продолжаю твердить себе, что просто использую ее, что она не более чем удобное тело в моей постели, что я играю с ней лучше, чем она со мной, — она даже не знает, что я раскусил ее, что я знаю, кто она на самом деле.

Но потом я смотрю на то, как она мирно свернулась калачиком, расслабленная и уязвимая, совершенно не подозревая о войне, бушующей внутри меня, и что-то в груди переворачивается. Так не должно было быть. Я не собирался трахать ее прошлой ночью. Черт, я вообще не собирался к ней прикасаться. Но она была здесь, и мне нужно было забыться. Мне нужно было... она.

Не в силах удержаться, я наклоняюсь и прижимаюсь мягким поцелуем к ее виску, и я ненавижу, как естественно это ощущается. Как правильно. Блядь.

Я выскальзываю из кровати, не разбудив ее, и направляюсь в ванную, чтобы быстро принять душ. Когда я выхожу, я как можно тише прохожу в гардеробную и надеваю одежду — черную рубашку, черные брюки, ремень, часы. Просто. Без излишеств.

Глубокая, пустая боль возвращается в грудь, как только я выхожу из гардеробной. Я старался не думать об этом с прошлой ночи, отчаянно пытаясь убежать от правды, утопив себя в сексе и тишине, — но правда никуда не уходит. Моего отца нет.

И сегодня первое утро в мире без него.

Мое первое утро как сироты. Хм.

Это не кажется реальным. Пока что.

Часть меня все еще ожидает увидеть его, когда я прохожу мимо его кабинета, сидящего в своем кресле, как король на троне, ворчащего, что я взял на себя его работу и оставил его без дела. Но я знаю, что этого не случится. Я провел большую часть вчерашнего дня в комнате Atë с его безжизненным телом, пока Йонас и его команда закачивали бальзамирующую жидкость в его вены, сохраняя то, что осталось.

Сегодня все поместье кажется другим. В воздухе висит мрачная нота, тяжелая и гнетущая. Словно само место затаило дыхание, ожидая, когда что-то сломается. Мои люди двигаются тихо, когда думают, что я смотрю, голоса намеренно приглушены. Некоторые уже знают новости. Другие, вероятно, чувствуют, что случилось нечто ужасное, просто по атмосфере.

Когда я добираюсь до главного дома, я задерживаюсь у входной двери — всего на секунду, достаточно, чтобы собраться с духом, — затем поворачиваю ручку и захожу. Внутри все кажется неправильным, его отсутствие уже глубоко ощущается даже в тишине.