Мой последний якорь в этом мире исчез, блядь, и я не успел попрощаться, хотя был всего в нескольких шагах. Всего в нескольких метрах. Осознавал ли он, что происходит? Чувствовал ли страх, когда его сердце начало отказывать? Боль? Мысль сжимает горло еще сильнее.

Я смотрю на ее заплаканное лицо, сосредотачиваясь на ее искреннем горе, на том, как она открыто плачет по человеку, которого едва знала, — по своему предполагаемому врагу. И это поражает меня по-другому, заставляет задуматься, возможно, не все в ней было тщательно продуманной ложью. Может, что-то было реальным.

Или, может, мне просто нужно за что-то держаться, чтобы не сойти с ума.

Ее лицо искажается от вины, горя и чего-то еще, чего она не хочет, чтобы я видел, и ее голос дрожит так, будто ей стоит невероятных усилий не развалиться на части передо мной. — Мне так, так жаль, — повторяет она сломанно. — Я знаю, мои слова бесполезны против твоей боли, но я хочу, чтобы ты знал... ты не один. Я здесь. Я здесь, и я⁠...

Последнее слово застревает у нее в горле, и все ее тело сотрясается от рыдания, которое она пытается проглотить. Слезы теперь быстро текут по ее щекам, и что-то острое вонзается в мою грудь, тяжелое и глубокое, и его невозможно игнорировать.

Сначала я не двигаюсь. Просто продолжаю смотреть на нее снизу-вверх, челюсть сжата, горло горит, каждая часть меня натянута от того, что я хочу выкрикнуть, но не могу позволить себе выпустить.

Затем я хватаю ее.

Я вцепляюсь пальцами в край полотенца и притягиваю ее к себе. Узел, держащий полотенце, развязывается, и ткань падает, соскальзывая с ее влажной кожи так легко, будто сама хотела упасть. Она резко вдыхает, когда внезапно стоит передо мной обнаженная и дрожащая.

Я не отвожу взгляда. Не могу.

Я держу глаза прикованными к ее, когда наклоняюсь вперед, медленно, ожидая, что она отступит или скажет мне остановиться, но она не двигается. Когда я кладу голову между ее грудей, весь хаос внутри меня затихает на драгоценные секунды, и я закрываю глаза в облегчении.

Ее кожа влажная и чудесно теплая. Она пахнет моим мылом в сочетании с тем румяным женским теплом, и ее сердце колотится так бешено, что я чувствую каждый удар у своей щеки.

Но она не отстраняется.

Она делает дрожащий выдох, обхватывает руками мои плечи и держит меня так, прижимая к себе, ее пальцы перебирают мои волосы медленными, мягкими движениями. Этот жест должен успокоить меня, но нет — вместо этого он зажигает в груди что-то нестабильное, что-то горячее и опасное, что пронзает меня насквозь и посылает кровь прямо к моему члену.

То, как ее тело прижато так плотно к моему, — ее влажная, обнаженная кожа к моей все еще одетой плоти — заставляет мою одежду прилипать там, где она касается ее, ткань становится мокрой и липкой. Тепло проникает через каждый слой, обостряя мое восприятие до невыносимого уровня. Ее дыхание касается моей шеи. Изгиб ее талии под моей ладонью. Невероятная мягкость ее грудей, прижатых к моему лицу.

Мой член твердеет, настойчиво напрягаясь в штанах, и я даже не пытаюсь это скрыть.

Я не мыслю здраво.

В груди есть горе, да. И вина тоже. Но под всем этим, горячее и гораздо ближе к поверхности, — этот всепоглощающий голод, который не утихает. Напряжение в комнате сгущается, липнет к нам, закручивая все во что-то, чему я не могу дать названия. Мне следует оттолкнуть ее. Мне следует сказать что-то, чтобы разрушить этот момент.

Но я остаюсь именно на месте, вдыхая ее, будто она единственный барьер между мной и пустотой, готовой утянуть меня на дно.

Что-то внутри меня рушится. И я прижимаю ее еще крепче.

Глава 22

Кэти

Его жар проникает прямо в меня — будто мое тело было холодным несколько дней, а он единственный, кто способен его растопить, — и моя сердцевина сжимается, мои складки становятся влажными.

Он скорбит.

Он скорбит.

Он скорбит.

Может, если я повторю это достаточно раз, мое тело перестанет так остро реагировать. Я продолжаю перебирать его волосы медленными, ровными движениями, пытаясь выглядеть спокойной, но я ничего не могу поделать со своим колотящимся сердцем. Эта проклятая штука буквально транслирует мое возбуждение.

Его ухо прижато прямо к моей груди, так что нет сомнений, он слышит все. Я сглатываю, пытаясь игнорировать влагу, разливающуюся между бедер, болезненно твердые пики моих сосков и покалывания, поднимающиеся по позвоночнику от того места, где его широкая, шершавая ладонь вырисовывает круги у основания. Он точно знает, что делает. Я в его руках — мягкий воск.

Мой разум в смятении — горе скручивается в животе из-за внезапной смерти Африма, но мое тело реагирует так, будто умирает от голода по нему. Стыд сворачивается в животе, смешиваясь с моей похотью.

Он не пытается возбудить меня; он просто пытается успокоить себя.

Он только что потерял отца, черт возьми.

Что со мной не так?