Боль вспыхивает от этого движения, достаточно острая, чтобы вырвать из моего горла маленький, сломанный всхлип. Но я все равно хватаюсь за него, вцепляясь в его рубашку так, будто от этого зависит моя жизнь. Возможно, так и есть.

Его грудь твердая, горячая и чудесно живая, и я прижимаюсь к ней лицом, дрожа слишком сильно, чтобы притворяться, что мне не нужно любое тепло, которое он дает.

— Она великая актриса, Роан, — говорит Дхимитэр за нами, когда мы покидаем ледяную комнату. — То, что ты делаешь, неправильно и⁠...

— Заткнись. — Голос Роана резкий, яростный, и он разрезает темноту, как лезвие.

Уже ночь? Как долго я там была?

Но даже сквозь туман в голове я могу сказать — он злится не на меня. Он злится на Дхимитэра.

Что означает, что Роан не был тем, кто запер меня в этом леднике. Он не одобрял моего заточения. Дхимитэр действовал сам.

Головокружительная волна облегчения омывает мои внутренности теплом, и я цепляюсь за эту надежду, держась за нее так же крепко, как держусь за него.

— Я-я любила Африма, — выдавливаю я сквозь стучащие зубы. — Я н-никогда бы не причинила ему вреда.

Дхимитэр фыркает, низко и горько. Роан не отвечает, только прижимает меня еще крепче к своей груди, пока идет осторожно, но быстро обратно к своему дому.

По крайней мере, он не отпускает меня.

И прямо сейчас эта маленькая милость — единственное, что держит меня целой. Если бы он действительно верил, что я каким-то образом причастна к смерти его отца, он бы не спас меня из Frigorifer. Он бы позволил мне сгнить там или, что хуже, пытал бы меня сам.

Я проглатываю боль в горле и прижимаюсь головой к его груди, позволяя быстрому, твердому ритму его сердцебиения успокаивать меня.

Глава 21

Роан

Гнев разрывает меня на части, как кувалда, вонзающаяся в солнечное сплетение, и я позволяю ему взять верх, позволяю ему выжечь онемение, потому что это лучше, чем беспомощность. Лучше, чем гребаное горе, которое скребет мои внутренности, только и ждет момента, когда я ослаблю бдительность, чтобы поглотить меня целиком.

Я не могу позволить себе чувствовать это сейчас. Не тогда, когда все рушится. Не тогда, когда тело моего отца в главном доме, а гнетущая тишина, окутавшая все поместье, громче, чем когда-либо. Словно даже сам воздух стал густым и тяжелым от всеобщей печали.

Йонас осмотрел Atë после того, как я уложил его на кровать. На его теле нет никаких следов. Ни синяков. Ни признаков борьбы или злого умысла. Просто еще один сердечный приступ. Внезапный и чистый.

Но чистый — не значит, что его легче проглотить.

И записи с камер наблюдения — черт.

Камера, установленная снаружи его кабинета, показала это ясно как день. Он уже был мертв до того, как Кэти вообще вошла. Она не прикасалась к нему до его смерти. Не могла. Но из-за всего, что мы недавно узнали о ней, из-за лжи и ее просчитанного обмана, у Дхимитэра есть все основания подозревать ее. У него есть та же информация, что и у меня, за исключением ее настоящего имени — черт знает, почему я все еще скрываю это от него.

Так что да, я не могу винить его. С его точки зрения это имеет смысл. Но это не отменяет того факта, что я хочу сломать ему, блядь, челюсть за то, что он засунул ее в этот морозильник без моего разрешения.

Между тем, я не лучше. Мне следовало прислушаться к интуиции и заставить Atë установить камеру и внутри его кабинета. Но я позволил этому ускользнуть, когда он отказался, когда настоял, что заслуживает права на частную жизнь, что не каждое его действие нужно записывать и отслеживать. Сказал, что любой, кто захочет его убить, должен будет сделать это лицом к лицу.

Оказывается, смерть не стала ждать врага. Она просто, блядь, забрала его.

И я был дальше по коридору все это время.

Я толкаю плечом дверь своего дома и захожу, Кэти все еще дрожит в моих руках, как гребаный лист в бурю, и от этого у меня внутри все скручивается, потому что я знаю, что этот холод делает с человеком.

Присутствие позади меня привлекает мое внимание — Дхимитэр, застывший в дверях, наблюдает, будто не доверяет мне справиться с этим, будто ждет повода вмешаться. Моя челюсть сжимается. — Не следуй за нами, — рявкаю я. — Займись людьми. Проследи, чтобы новости пока оставались в пределах поместья. Никто за этими стенами не должен ничего слышать, пока я не скажу.

Он смотрит на меня долгую секунду, его глаза остры от невысказанных вопросов и предупреждений, которые он хочет высказать. Но наконец он кивает и отступает. Хорошо.

Потому что сейчас, если он скажет еще хоть одно гребаное слово, ставящее под сомнение мое суждение, я не смогу удержаться от того, о чем пожалею. Я и так держусь на волоске.

Я жду, пока он полностью уйдет и дверь за ним закроется, прежде чем продолжу движение.