Я иду по коридору, неся Кэти наверх, мимо ее комнаты, даже не думая об этом сознательно. Мое тело движется на чистом инстинкте, руки сжимаются вокруг нее каждый раз, когда она вздрагивает, хотя я с некоторым облегчением замечаю, что дрожь постепенно становится менее сильной и реже.

Но я не останавливаюсь, пока мы не оказываемся в моей комнате. Не уверен, почему. Может, потому что это единственное место во всем поместье, которое не кажется абсолютно, блядь, неправильным сейчас. Единственное место, которое не похоже на кошмар наяву, от которого я не могу сбежать.

Я иду прямо в ванную, осторожно сажаю ее на закрытую крышку унитаза и сразу начинаю наполнять ванну, делая воду настолько горячей, насколько это возможно без риска. Пар поднимается почти мгновенно, наполняя ванную густой влагой, и я проверяю ее рукой, прежде чем снова обратить внимание на нее.

Она едва держится вертикально, все еще неконтролируемо дрожит. Она не сможет раздеться сама в таком состоянии.

Беспристрастно я поднимаю ее на ноги и помогаю расстегнуть пуговицы рубашки, стягивая влажную ткань, обнажая красивый розовый бюстгальтер. Но гусиная кожа на ее теле отвлекает меня от любого созерцания этой картины, и я начинаю действовать быстрее, снимая с нее остатки одежды, пока она не остается стоять передо мной совершенно обнаженной.

Осторожно придерживая ее, я переношу ее в горячую ванну и опускаю в воду. Она вздрагивает от внезапного тепла, ее глаза закрываются, и я воспринимаю это как знак, что ей хорошо. — Согревайся, — тихо говорю я, мой голос хриплый от того, что я слишком долго сдерживаю.

Я не жду ее ответа. Я не могу.

Я выхожу и оставляю ее там, закрывая за собой дверь.

В комнате на меня обрушивается слишком много тишины, слишком много чертовой темноты, пока я дохожу до кровати и опускаюсь на край. Я срываю резинку с волос, позволяя прядям упасть, затем провожу пальцами по коже головы, будто пытаюсь выцарапать невыносимое напряжение прямо из черепа.

Список всего, что мне теперь придется сделать, обрушивается на меня разом, нагромождая давление в голове, пока не становится трудно дышать. Но одно перевешивает все остальное.

Я складываюсь вперед, кулаки запутаны в волосах, локти впиваются в колени, пульс ревет в ушах.

Мне нужно позвонить Элире. Блядь.

Нет. Абсолютно нет. Я не собираюсь делать это по телефону. Завтра я поеду к ней, скажу лично и помолюсь любой высшей силе, которая может слушать, чтобы у меня хватило сил на нас двоих. Слава богу, теперь у нее есть Максимо. Он сможет удержать ее, когда я не смогу.

После того как я сообщу новости сестре, мне придется начать готовиться к похоронам. Поговорить с людьми. Связаться со священником. Заняться гребаным списком гостей.

Черт возьми.

Я зажмуриваю глаза так сильно, что за веками взрываются звезды.

Мое горло горит, будто я проглотил огонь, и все внутри груди скручивается и ломается, но я не могу развалиться на части. Пока что нет.

Маленькая влажная рука скользит в мои волосы, нежно поднимая мою голову. Моргая сквозь водянистую пелену, я вижу Кэти, стоящую передо мной, завернутую в мое полотенце. Ее кожа раскраснелась от здорового розового оттенка, который придал жар ванны. Ее глаза мягче, чем я ожидал, уставшие и красные от слез, но такие невероятно мягкие, что у меня болит сердце.

— Тебе следовало остаться в ванне как минимум на десять минут, чтобы прогнать холод из костей, — бормочу я, мое дыхание все еще неровное и прерывистое.

Она не отвечает, просто стоит там, мокрая, ее пальцы перебирают мои волосы, будто она пытается удержать меня вместе. Словно она каким-то образом знает, что я в нескольких секундах от того, чтобы развалиться на части, и не хочет этого допускать. По крайней мере, не без нее.

Ее другая рука поднимается, ее большой палец прохладный, когда он скользит по моей щеке, стирая слезы, которых я даже не заметил. Ощущение ее кожи на моем лице, в сочетании с тем нежным, понимающим взглядом, которым она меня одаривает, заставляет что-то глубоко внутри меня наконец треснуть — будто я пытался сдержать приливную волну голыми руками, а она просто нажала на ту, блядь, кнопку, которая открывает шлюзы.

Еще слезы беспомощно текут из моих глаз, пока мы смотрим друг на друга.

— Мне очень, очень жаль, — шепчет она, ее голос разбивается от эмоций, грудь вздымается, когда по ее лицу начинают течь собственные слезы. — Африм был таким хорошим человеком. Я знала его всего несколько недель, но-но... — Она замолкает с рыданием, ее плечи трясутся, когда она пытается договорить.

Но я не могу говорить. Не могу выдавить ни единого, блядь, слова мимо сырой, жгучей боли, застрявшей в горле, мимо сжатия, сдавливающего грудь и легкие.

Моя грудь чувствует, будто ее раз за разом сдавливает невыносимо тяжелый кулак, и у меня не осталось места внутри, чтобы утешать кого-то еще прямо сейчас. Нет эмоциональных инструментов или ресурсов, чтобы пережить эту потерю. Все, что я знаю, — это то, что Atë ушел. Мой отец ушел навсегда.