Я двигаюсь вперед, но это похоже на ходьбу по густой грязи, каждый шаг медленный и тяжелый, неправильный, потому что часть меня уже знает, что я сейчас увижу. Но я должен увидеть это все равно. Должен быть абсолютно уверен, прежде чем позволю себе поверить.

— Что ты сделала? — рычит Дхимитэр где-то за моей спиной, но слова кажутся далекими, будто они не для меня, даже не для нее — просто злые звуки, которые ему нужно издать, потому что он боится того, что означает этот момент.

Голос Кэти разбивается, когда она отвечает. — Я-я ничего не делала. Он спал в кресле, я попыталась его разбудить, и он просто... он просто рухнул на пол. Я не... Клянусь, я не⁠...

Я опускаюсь на колени рядом с неподвижным телом отца и касаюсь его запястья. Пожалуйста.

Я даже не знаю, кого умоляю. Если есть действительно Бог или кто-то, кто слушает, — Пожалуйста.

Его кожа холодная под моими пальцами. Не прохладная. Холодная. Такая холодная, которая говорит мне, что его не стало позже, чем несколько минут назад. Пульса нет, ничего. Я нажимаю сильнее, желая, чтобы мои пальцы нашли хотя бы слабое мерцание жизни. Когда это не удается, я перехожу на его шею. Все еще ничего.

Все мое тело деревенеет, и толстый, удушающий комок застревает в горле. — Вызовите Йонаса, — удается мне прохрипеть, не сводя глаз с бледного лица отца, и я слышу, как кто-то выбегает из комнаты.

Но я уже знаю. Глубоко в животе, в том месте, где истина живет до того, как разум осознает, я знаю, что означает его холодная кожа. Я знаю, что отсутствие пульса означает отсутствие сердцебиения, отсутствие крови, бегущей по его венам, отсутствие жизни в теле, которое когда-то было таким теплым и сильным. Его нет. Моего отца нет.

Мое горло горит так, будто туда вылили кислоту, а грудь чувствуется так, будто активно проваливается внутрь. Все, о чем я могу думать, — это то, что меня не было здесь. Я не был рядом, когда это случилось. Я не успел попрощаться.

Я видел его здесь сегодня утром. Наверное, думал о том, какую книгу почитать дальше, или планировал одну из своих медленных, медитативных послеобеденных прогулок по саду, который он так любил. А теперь он на полу, и я, блядь, не чувствую его пульса, и он не дышит, не просыпается, и⁠...

Все не так должно было случиться.

Не так. Не сейчас.

Он был самым сильным мужчиной, которого я знал. Тем, кто построил все из ничего. Тем, кто защищал всех, кто нес тяжесть всей нашей организации на своих плечах десятилетиями. Он пережил сердечный приступ несколько месяцев назад. Пробился через него с той упрямой решимостью, которая была ему свойственна.

А теперь он просто... ушел. Безжизнен.

Я кладу руку ему на грудь, где должно биться сердце, и опускаю голову, моя челюсть сжата так сильно, что боль стреляет в виски. Потому что если я сейчас открою рот, я не знаю, закричу я или заплачу, или и то, и другое, и я не могу позволить себе ни того, ни другого. Поэтому я просто остаюсь на коленях рядом с ним, дыша сквозь сокрушительную боль, будто это единственное, что не дает мне развалиться на части. Вероятно, так и есть.

Черт. Элира.

Она только что родила маленького Луку несколько месяцев назад и должна отдыхать. Как я скажу ей, что его нет? Она не воспримет это хорошо.

Хотя кто бы воспринял? Кто когда-нибудь будет готов к моменту, когда кто-то, кто формировал все твое существование, просто... перестает существовать?

Что мне делать? Как мне найти слова для чего-то подобного — особенно для той, кто только что принесла новую жизнь в мир, только чтобы столкнуться со смертью так скоро после этого? Как мне утешить ее, когда я сам не могу держать себя в руках?

Мой разум выходит из-под контроля, лихорадочно перебирая все возможные реакции, которые у нее могут быть, все, что мне придется сказать и сделать, и⁠...

Рука касается моей руки, и мои спиральные мысли затихают.

Я смотрю на женскую руку, затем поднимаю взгляд на того, кто касается меня. Кэти стоит на коленях прямо рядом со мной, ее лицо мокрое от слез, рот искажен болью, плечи трясутся от силы ее рыданий. Ее щеки раскраснелись, и на висках видны маленькие вены от того, как долго и сильно она, должно быть, плакала.

Она ничего не говорит. И не должна.

Я просто смотрю на нее, чувствуя онемение во всем теле, мой мозг едва регистрирует, что она плачет не для показухи. Она не притворяется и не манипулирует ситуацией. Она, блядь, уничтожена этим. Никто не может подделать такой уровень сырых эмоций, такую глубину горя. Она действительно заботилась о нем. Несмотря ни на что — несмотря на то, что ее послали сюда шпионить, несмотря на ее миссию, — она полюбила его. Или что-то близкое к этому.

И, возможно, это не должно меня удивлять.