Здесь ледяной холод. Такой, что пробирает до костей.

У меня нет времени протестовать или сопротивляться. Он затаскивает меня в темное пространство и грубо приковывает к металлическому стулу, прикрученному к бетонному полу, а затем уходит, не сказав больше ни слова.

— Подожди. Пожалуйста, подожди.

Но дверь захлопывается за ним с ужасающей окончательностью, и я погружаюсь в полную темноту и гнетущую тишину.

Холод становится еще более невыносимым без отвлечения на его гнев.

Мои зубы стучат так громко, что звук отскакивает от стен, руки безудержно дрожат на металлических подлокотниках, пока я пытаюсь осмыслить то, что только что произошло.

Они нашли меня с телом Африма.

Думают ли они, что я убила его? Или, может, что я сделала что-то, что расстроило его настолько, что это спровоцировало сердечный приступ? Какого черта?

Подумает ли так Роан?

Черт. Черт. Черт.

Слезы текут по лицу, и я даже не могу поднять руки, чтобы их вытереть. Они замерзают на коже почти мгновенно, превращаясь в ледяные дорожки, от которых мне становится еще холоднее.

Я должна сосредоточиться на том, чтобы выбраться отсюда. На том, что я скажу, когда они неизбежно вернутся, чтобы допросить меня. На том, как пережить этот кошмар. Но все, о чем я могу думать, — это Роан и верит ли он, что я сделала это. Верит ли он, что я предала его, что все между нами было просчитанной манипуляцией, приведшей к этому моменту.

Это не должно иметь значения. Это не имеет значения. Я собираюсь предать его — это всегда был план. Так что мне не должно быть дела до того, что он обо мне думает или доверяет ли он мне.

Но мне есть дело. И это та часть, которая пугает меня больше всего.

Потому что если все поверят, что я причастна к смерти Африма, у Роана не будет выбора в том, что произойдет дальше. Его положение вынудит его действовать. Ему придется наказать меня, сделать из меня пример, даже если он не захочет.

Секунды превращаются в минуты, которые кажутся часами. Или, может, это действительно часы? Дни? Я уже не знаю. Время потеряло всякий смысл в этом месте. Нет окна, и если оно когда-то было, его запечатали. Я ничего не вижу, не могу думать сквозь давящую тьму и глубокий, до костей холод, который выключает системы моего тела одну за другой.

Это пытка. Блестяще эффективная пытка, на самом деле. Вам даже не нужно делать грязную работу самим. Вы просто оставляете своих пленников здесь достаточно надолго, чтобы холод сделал свое дело, и они будут умолять признаться, отчаянно желать говорить, готовые обменять любую информацию, чтобы просто сбежать из этого ледяного ада.

Мое дыхание вырывается мелкими, болезненными вздохами, которые морозят воздух перед лицом.

Мне так, блядь, холодно.

Я не знаю, как долго я еще продержусь, прежде чем гипотермия начнет действовать и мое тело просто... сдастся.

Все болит.

Мои пальцы чувствуют, будто вот-вот отвалятся. Мои пальцы ног — ледяные глыбы. Моя спина продолжает сжиматься резкими, злыми спазмами, а ноги затекли от того, что я сижу на этом стуле уже не знаю сколько. Половина моего лица уже не ощущается как моя — просто замерзший, онемевший кусок, прикрепленный к черепу.

Дрожь усиливается. Жестокие, неконтролируемые судороги, которые тянут мою голову вниз, пока подбородок не касается груди, и поднять его снова кажется невозможным.

Вот как я умру, да? В темноте. На холоде. Одна...

Затем внезапно комната взрывается ослепительно-белым светом.

Что...

Сияние настолько резкое, что мое тело пытается вздрогнуть, но холод превратил каждое движение в вялое и непослушное. Я борюсь, чтобы зажмуриться, но даже это дается с трудом — мои веки застыли от ледяного воздуха, едва подчиняясь мне, когда они медленно смыкаются.

Когда мне наконец удается снова их открыть, я вижу лишь тонкий, дрожащий прищур, зрение плывет, пытаясь адаптироваться.

Дхимитэр стоит в дверях с факелом в руке, глядя на меня так, будто я грязь под его ботинком.

Он пришел закончить работу?

Но затем он отступает в сторону, и входит Роан, и мое сердце дает слабый, жалкий трепет.

Он не говорит. Не смотрит на меня с осуждением или яростью, или чем-то, что я могу прочитать. Он просто подходит и приседает на корточки, отпирая наручники на моих запястьях быстрыми, но удивительно осторожными движениями. Затем он снимает куртку и накидывает ее мне на плечи.

Тепло просачивается медленно сначала, затем проносится по мне так быстро, что выбивает воздух из легких. Моя кожа покалывает, почти жжет, когда холод ослабляет хватку, и на мгновение мое тело, кажется, не знает, что делать с внезапным жаром — будто забыло, что это вообще возможно. Прежде чем я успеваю осмыслить это, он поднимает меня, одну руку под ноги, другую поддерживая спину.