Потому что каждый, кто проводит с моим отцом достаточно времени, в итоге начинает его любить, даже если не хочет. Этот обаятельный старый ублюдок всегда находит способ пробраться в душу. Всегда заставляет людей смеяться или слушать, или чувствовать себя увиденными и ценными. Он не всегда был таким, правда — было время, когда он был жестче, безжалостнее, более готовым делать все, что нужно, чтобы выжить в этом мире. Но смерть его любимой жены изменила его. Смягчила, сделала его нежнее. Возможно, даже слишком.

Боже. Он действительно ушел?

Я чувствую, будто парю вне тела, наблюдая эту сцену со стороны. Моя кожа холодная и липкая. Грудь так сжата, что дыхание требует сознательных усилий. Руки тяжелые, будто они не мои.

Я хочу что-нибудь бросить. Разбить. Кричать, пока горло не станет сырым и кровоточащим. Все, что угодно, чтобы выпустить это давление, нарастающее внутри.

Но я не могу. Не могу. Я должен держать свои эмоции под замком. Я теперь отвечаю за всю организацию, и если я развалюсь, наследие моего отца развалится вместе со мной — он бы этого не хотел. Он хотел бы, чтобы я был сильным.

Я заставляю себя встать, когда слышу шаги в коридоре. Входит Йонас, лицо врача уже мрачное до того, как он прикасается к телу моего отца. Ему не нужно ничего осматривать — он видит то же, что и я.

Я не жду его профессионального подтверждения того, что я уже знаю.

Вместо этого я наклоняюсь и просовываю руки под неподвижное тело отца, затем поднимаю его как можно нежнее. Он легче, чем я думал, — слишком легкий, будто что-то важное уже покинуло его, — и его голова покоится на моем плече так же, как когда он засыпал на диване после долгого дня, прежде чем я наконец убедил его отойти и позволить мне взять на себя больше повседневных дел.

Почти кажется, что он просто спит сейчас. Если бы не холод его кожи и ужасная неподвижность его груди, я мог бы почти поверить, что он проснется в любую секунду и спросит, какого черта я делаю.

Я выношу его из кабинета, игнорируя шокированные взгляды моих людей, собравшихся в коридоре, игнорируя тяжелую тишину, когда они отступают, чтобы создать мне путь, игнорируя то, как мое горло чувствует себя разрезанным изнутри.

Atë заслуживает уединения в этот момент.

Он заслуживает быть в своей комнате, в своей постели, а не на холодном полу кабинета, как какой-то забытый старик, о котором некому позаботиться. Я надеюсь всем сердцем, что он умер мирно во сне, что не было боли, страха, осознания того, что происходит. Что он просто ускользнул между одним вдохом и следующим.

Коридор заполняется еще больше, когда я иду вперед, мои люди снимают шапки в знак уважения, когда я прохожу. Я направляюсь к лестнице, каждый шаг размеренный и осторожный, потому что я несу что-то драгоценное.

И с каждым шагом вверх тяжесть в моих руках становится все более невыносимой. Не его физический вес — это ничто. Это тяжесть окончательности. Тяжесть слова «никогда».

Его нет.

И я не знаю, как мне жить в мире без него.

Глава 20

Кэти

Роан выходит из кабинета с отцом на руках, и я абсолютно ничего не могу сделать, кроме как стоять там, бесполезная и с разбитым сердцем, и смотреть, как он исчезает в коридоре, будто какая-то жизненно важная часть меня уходит вместе с ними.

Я знаю выражение его лица. То, как его челюсть сжата достаточно сильно, чтобы треснули зубы. То, как его плечи напряжены, сдерживая все железным контролем. Он в шоке — я видела это раньше, пережила это сама, и я знаю, что он не позволит себе чувствовать ни единой эмоции, пока не разберется со всеми практическими делами.

Пока врач официально все не подтвердит. Пока похороны не будут спланированы. Пока не будут сделаны все приготовления и не улажены все дела в поместье. А после, когда все наконец будет сделано и адреналин, поддерживающий его, иссякнет, — вот тогда горе накроет его, и это будет тяжело.

Когда это случится, я надеюсь, что рядом с ним будет кто-то. Кто-то, кто позаботится, чтобы он не запер все так глубоко, что это сожрет его изнутри.

Так же, как это сжирает меня уже много лет...

Я зажимаю рот рукой, когда рыдание вырывается из меня — сырое, внезапное, без предупреждения или разрешения. Затем внезапно пальцы впиваются в мои плечи, и я вздрагиваю, голова резко поднимается.

Дхимитэр.

Его хватка оставляет синяки, а глаза прожигают во мне дыры. — Какая ты великая актриса, — насмехается он.

— Ч-что? — Мой голос дрожит от искреннего замешательства, сердце все еще колотится от шока, горя и теперь страха.

— Мы выясним, что ты сделала, позже, — рявкает он, пальцы впиваются глубже в мои плечи. — А пока ты идешь со мной.

Нет. Нет, это не⁠...

Прежде чем я успеваю сформулировать связный протест, он дергает меня за руку и вытаскивает из кабинета. Я пытаюсь сопротивляться, пытаюсь спросить, что происходит, но ему плевать на все, что я говорю. Он просто безжалостно тащит меня, из главного дома, через двор, к одному из зданий, которые я видела только издалека с тех пор, как прибыла сюда, — к тому, которое всегда охраняется, всегда заперто, в то место, куда Роан приказал ему отвести Фредерика неделями ранее.

Frigorifer.

О Боже.

Он отпирает дверь и толкает ее, и холод ударяет по мне мгновенно.