Я делаю долгий выдох, идя по коридору к кабинету Африма, надеясь, что он там в это раннее утро. Я скучаю по старику. Скучаю по игре в шахматы с ним, даже несмотря на то, что он всегда пытается жульничать, всегда настаивает с блеском в глазах, что это не жульничество, если его не поймали. Я на самом деле усмехаюсь при этом воспоминании. Я даже скучаю по тому, как он без умолку рассказывает о своих любимых албанских поэтах — что, честно говоря, может быть невероятно скучно, но каким-то образом все равно мило.

Я подхожу к его кабинету, моя улыбка немного угасает, когда я замечаю, что дверь приоткрыта, а не закрыта и заперта, как обычно в это время. Поэтому я осторожно заглядываю внутрь, не желая прерывать его, если он занят.

Он сидит в своем большом кожаном кресле, руки сложены на груди, глаза закрыты, явно крепко спит.

Моя улыбка непроизвольно становится шире, когда я смотрю на него — я не могу сдержаться. Он выглядит таким безмятежным.

— Это не может быть удобно, — шепчу я, тихо входя, стараясь не издавать внезапных звуков. Я не хочу будить его резко. Я знаю, что у него высокое давление, и последнее, чего я хочу, — это напугать его и спровоцировать сердечный приступ.

Поэтому я убеждаюсь, что он меня видит, подходя, и говорю громче, но спокойнее на этот раз. — Shefi, просыпайтесь. — Ничего. Даже ресницы не дрогнули.

Он, должно быть, очень устал, вероятно, допоздна засиделся за чтением или работой над делами поместья. Я иду так громко, как могу, к его столу, намеренно тяжело топая, и стучу костяшками по деревянной поверхности. — Африм? — Все еще ни движения. Он даже не шевелится.

Мое сердце делает болезненный рывок, когда холодное чувство начинает распространяться в груди. Что-то не так. Что-то ужасно не так.

Я быстро обхожу стол и протягиваю руку, чтобы осторожно тряхнуть его за плечо. — Африм, тебе нужно проснуться.

Он не отвечает, но его тело слегка сдвигается от моего прикосновения. Затем внезапно, слишком легко, он валится вперед и падает со стула, тяжело ударяясь о пол с отвратительным глухим стуком.

Я замираю на полсекунды, глядя на него сверху вниз, губы приоткрыты.

Он не встает. И его грудь — его грудь не вздымается и не опускается, как должна.

Нет. Нет, нет, нет.

Пожалуйста, встань. Пожалуйста.

Мое сердце сжимается так сильно, что на мгновение я не могу дышать, зрение мерцает по краям. Я опускаюсь на колени рядом с ним, мои руки трясутся, когда я хватаю его за запястье, чтобы нащупать пульс, любой признак жизни.

Ничего.

Я пробую его шею. Нет сердцебиения. И его кожа холодная под моими пальцами. Такая холодная.

Правда обрушивается на меня одной безжалостной волной, и я падаю на задницу, руки теперь трясутся безудержно. Мой рот открывается, но звука нет — мое горло сжато. Затем мой мозг догоняет то, что мое тело уже знает, все обрушивается на меня сразу — что я вижу, что это значит, что только что было вырвано у меня.

Еще одно сильное сжатие сжимает мое сердце, выбивая вздох, когда горячие слезы жгут глаза, затуманивая зрение. Мой рот открывается шире, и маленький, сломанный всхлип вырывается, когда я наконец принимаю реальность перед собой.

Его нет. Африм мертв.

Милый старик, который был так добр ко мне, который играл со мной в шахматы и говорил о поэзии, который заставил меня чувствовать себя в безопасности впервые за много лет, — он мертв.

Затем из меня вырывается крик — громкий, сырой, который невозможно сдержать. Такой, что раздирает горло и продолжается, даже когда заканчивается воздух, даже когда легкие горят, даже когда я знаю, что это не вернет его.

Глава 19

Роан

— Ты получил ответ от Фабиана о встрече сегодня? Нам нужно...

Остаток моих слов обрывается криком настолько громким и сырым, что я замираю на полуслове.

Мы с Дхимитэром встречаемся взглядом на долю секунды, и я вижу свой собственный страх, отраженный в его глазах. Затем мы оба вылетаем из своих кресел, все, что мы обсуждали, полностью забыто.

— Это из кабинета Shefi, — говорит Дхимитэр, уже на полпути по коридору, прежде чем я успеваю осмыслить слова.

Мой желудок болезненно скручивает, но я прямо за ним, тревога проникает в кости с каждым тяжелым шагом. Этот крик — я слышал, как люди кричали раньше, слышал, как они умоляли, плакали и ломались, но это было другое. Это был звук рушащегося мира.

Мы огибаем угол на бешеной скорости и врываемся в кабинет моего отца, едва замедляясь, — и затем я вижу ее.

Кэти на полу, руки отчаянно прижаты к груди моего отца, ее голос срывается и ломается на одних и тех же повторяющихся словах. — Проснись. Проснись. Проснись.

Она поднимает на меня глаза, полные слез, и вдруг я не могу нормально дышать, потому что никогда не видел такого выражения на ее лице раньше — не у нее, не у кого-либо. Чистая паника. Чистая беспомощность.

— Он не просыпается, — говорит она, и ее голос такой тихий, такой сломанный, что едва достигает моих ушей.

Мое сердце падает сквозь пол. Сквозь землю. В какую-то бесконечную пустоту.