Думаю, она уже съела свою порцию, что означает, что мы не будем делить трапезу сегодня вечером. Вероятно, к лучшему. Когда мы рядом, я, кажется, теряю всякий здравый смысл, оказываюсь слишком близко к ней, слишком сосредоточен на том, как она на меня смотрит, как она чувствуется рядом со мной. Какая она на вкус.

Это опасно. Я знаю это с абсолютной уверенностью.

И станет только хуже теперь, когда я знаю, кто она на самом деле как личность, как выросла и через что прошла. Теперь, когда я не могу видеть в ней просто врага, угрозу или красивое отвлечение.

Но это знание не останавливает тугое, болезненное чувство, оседающее в груди, когда я беру миску, накладываю тушеное мясо и сажусь за маленький столик, чтобы поесть.

В одиночестве.

Возможно, завтра я останусь в главном доме и поужинаю с Atë. Получу некоторое пространство от Кэти и этого... чувства.

Глава 18

Кэти

Роан видел, как я принимаю снотворное. Черт.

Я жила с Эмилией почти два года, и она никогда не замечала — даже не подозревала. Как я могла быть такой неосторожной? Я должна быть той, кто раскрывает информацию о нем, кто извлекает его секреты, а не наоборот. Вся эта операция пошла наперекосяк и выходит из-под контроля с каждым днем.

— Тебе снятся кошмары?

Его вопрос эхом отдается в голове, пока я поднимаюсь по лестнице. Я не ответила. Просто повернулась и ушла. Потому что, что я должна была на это сказать? Правду? Какой честный ответ я могла бы дать, который не выдал бы слишком многого?

К тому времени как я добираюсь до своей комнаты, в груди тесно. Я проскальзываю внутрь и запираю за собой дверь, затем прислоняюсь к твердому дереву на секунду, глядя на красивые серые стены, пытаясь упорядочить хаотичные мысли.

Мне, наверное, должны сниться кошмары после всего, через что я прошла. Но нет — не о прошлом, во всяком случае. Ни одного. Ни криков посреди ночи, ни холодного пота, ни резкого пробуждения с кровью родителей перед глазами. Ничего.

Это плохо? Со мной что-то не так?

У нормальных людей бывают кошмары после того, как они прошли через ад, правда? Так что же это говорит обо мне, что я сплю так, будто ничего не случилось? Ладно, может, я не сплю так, будто ничего не случилось — я вообще не могу заснуть самостоятельно, что само по себе ад.

Я отталкиваюсь от двери, чувствуя сонливость, когда таблетка начинает действовать, и направляюсь к кровати, где тяжело падаю на матрас.

С того самого момента, как мы с Кайлой вернулись в Штаты без родителей, я боролась с бессонницей. В одиннадцать лет.

На пятую ночь без сна в моей первой приемной семье я начала галлюцинировать, кричать, что хочу домой к маме и папе, которые ждут меня там. Мои перепады настроения стали жестокими и непредсказуемыми — я швыряла вещи, рыдала часами, затем замолкала на несколько дней.

Моя первая приемная семья запаниковала и отвезла меня в больницу, где физическое обследование привело к официальному диагнозу — бессонница, вызванная травмой. Какое неожиданное открытие.

Но по крайней мере, в больнице меня усыпили, и я проспала то, что казалось вечностью. После этого мне выписали рецепт. Моя система постепенно адаптировалась к нему, и теперь я не могу заснуть без этих таблеток, если только не доведу себя до сырой, глубокой, до костей усталости. Если в венах еще остается хоть искра энергии, мой мозг просто не замолкает достаточно долго, чтобы я могла провалиться в сон.

Я пыталась обойтись без таблеток один раз, целых два дня после того, как вышла из системы и начала отчаянные поиски Кайлы. Я пожалела об этом почти сразу. Я не могла найти ничего достаточно физически изматывающего, чтобы утомить мой мозг до тишины, — пока не встретила Стейси и не поступила в агентство. После долгих, изнурительных миссий я обычно могла легко заснуть без таблеток. Но только в первую ночь после возвращения. После этого моя система возвращалась к нормальному состоянию. Или ненормальному, я полагаю.

Мои глаза закрываются, знакомый туман накатывает, когда мои бешено скачущие мысли наконец начинают угасать и расплываться по краям. Глубокий вздох вырывается из меня, когда я позволяю таблеткам утянуть меня в бессознательное состояние, и я исчезаю в сне без сновидений.

Я просыпаюсь за минуту до будильника, мое сердце уже колотится по причинам, которые я не могу определить, и я моргаю, глядя в потолок, пытаясь сориентироваться. Что меня разбудило? Я что-то услышала? Какой-то шум из коридора или снизу?

Затем пронзительный звук будильника внезапно разрывает тишину, и я резко сажусь, громкий звук пугает меня, хотя я знала, что он будет.

Я выключаю его и медленно выкатываюсь из кровати, мое тело все еще тяжелое от остаточных эффектов лекарства.

Как каждое утро с тех пор, как я переехала в этот дом, я выхожу из спальни с одной-единственной целью — добраться до кухни и забрать остатки кофе, который Роан всегда варит перед уходом. Мои руки дрожат, горло сжимается в предвкушении, когда я чувствую первые нотки крепкого, идеально сваренного кофе. Он намного лучше того теплого, водянистого пойла, которое нам дают в главном особняке, и я стала почти зависимой от него.