Я снимаю куртку и перекидываю ее через спинку дивана, направляясь к кухне, планируя перекусить на скорую руку, прежде чем рухнуть в кровать. Тридцать минут назад я поддался искушению и проверил записи с камер, но ее не было внизу. Поэтому я решил, что она, должно быть, заперлась в своей комнате, вероятно, уже спит.

Я поворачиваюсь к большому открытому пространству, где гостиная, столовая и кухня сливаются воедино, и замираю.

Вот она.

Стоит у холодильника, запрокинув голову, горло открытое и уязвимое, когда она проглатывает что-то, запивая водой. Свет ловит изящную линию ее шеи, и на мгновение я могу только смотреть, мое сердцебиение сбивается в груди.

Я медленно приближаюсь, тихо, не желая нарушать момент, в который я ворвался. Именно тогда я замечаю пузырек с таблетками в ее руке.

Мне требуется меньше секунды, чтобы вспомнить, что он был у нее и прошлой ночью, будто она собиралась его использовать до того, как я вернулся домой. Но тогда я был слишком отвлечен ею, слишком сосредоточен на том, как она смотрела на меня этими широкими, встревоженными глазами, чтобы придать этому значение. Затем я целовал ее, пробовал на вкус, терял себя в ней, и все, что я заметил, выскользнуло из моего сознания.

Но теперь мое внимание приковано к ее руке, когда я полностью вхожу на кухню. — Что это? — спрашиваю я, кивая на пузырек.

Она смотрит на меня поверх ободка стакана, не торопясь допивать, прежде чем ответить. — Снотворное. Мне трудно засыпать по ночам.

Она говорит это как самый простой факт в мире, не требующий обсуждения или размышлений. Но я не пропускаю того, как ее хватка на стакане крепнет на долю секунды, прежде чем она ставит его на стойку.

Мне не нужно спрашивать, почему ей трудно уснуть. Отчет сделал это мучительно ясным.

И правда в том, что я знаю уже некоторое время, что она мало спит — я видел это на камерах больше раз, чем хотел бы признать. Как она бродит по коридорам поздним вечером, беспокойно расхаживает, смотрит в пустоту в окна, сидит за кухонным столом с пустым, потерянным выражением лица, от которого мне хочется...

Хочется чего? Утешить ее? Исправить это?

Но она всегда уходит в свою комнату за несколько минут до того, как я покидаю офис, будто намеренно избегает любой возможности столкнуться со мной. И я не могу отрицать, что стоял перед ее дверью больше нескольких раз, подняв руку, чтобы постучать, борясь с собой, прежде чем в итоге уйти.

Теперь я задаюсь вопросом, снятся ли ей кошмары. Мысль ударяет сильно и внезапно, и я думаю об отчете — о том, как она смотрела, как все, что она любила, жестоко вырывают у нее, не имея возможности ничего с этим поделать. О том, как она ползла по вентиляции с маленькой сестрой, удерживая их обеих в тишине, пока убийцы искали их. О годах борьбы с системой, которая разлучила ее с единственной семьей, которая у нее осталась.

Интересно, переживает ли она все это каждый раз, когда закрывает глаза. Преследуют ли ее в кошмарах тела родителей, забрызганные кровью. Просыпается ли она, задыхаясь и ища сестру, которой нет рядом.

Я бы не винил ее за то, что она хочет таблетки, если это так. Черт, мне бы они, вероятно, тоже понадобились.

— Тебе снятся кошмары? — спрашиваю я, голос тщательно ровный, будто я просто веду светскую беседу, а не вторгаюсь в глубоко личное.

Она смотрит на меня — спокойно, пусто, почти скучающе на поверхности, но за этим скрывается что-то, что я не могу прочитать. — Какой странный вопрос, — тихо говорит она. Но это не настоящий ответ. Ничто не подтверждает и не отрицает.

Мгновение спустя она разворачивается и выходит из кухни без единого слова, и я просто стою там, глядя ей вслед, чувствуя, что мне следовало сказать что-то другое, что-то лучшее, что не заставило бы ее отступить. Или, возможно, мне следовало просто держать рот на замке.

Блядь. Заказ проверки на нее мог быть ошибкой. Может, незнание действительно блаженство, потому что я не хочу так к ней относиться. И я знаю, что ей бы это не понравилось, если бы она узнала, что я вторгся в ее личную жизнь, копался в ее прошлом без разрешения.

Она даже не знает, что я знаю, кто она на самом деле. Она все еще думает, что я верю, будто она Миа Хорхе, что ее прикрытие цело. Какая запутанная, сложная паутина лжи сплелась между нами.

Я медленно выдыхаю, пытаясь стряхнуть тяжелое чувство, и именно тогда замечаю кастрюлю на плите. Я снимаю крышку, и насыщенный, аппетитный запах тушеного мяса поднимается мне навстречу — свежее и все еще теплое. Рядом на стойке лежит стикер с четырьмя словами, написанными ее аккуратным наклонным почерком:

Ешь, пока горячее.

Я смотрю на него, пальцами касаясь края записки.

Она приготовила для меня ужин. Снова. Даже после прошлой ночи.

Мое сердце сжимается, когда я смотрю вниз на содержимое кастрюли, на ту заботу, которую она, очевидно, вложила в эту еду, которую она не обязана была готовить.