Мой член пульсирует, уже истекает, как у какого-то отчаянного подростка, который никогда не трогал девушку. И все же я не могу удержаться. Я трусь о нее без стыда, и трение посылает электричество по позвоночнику. Она качает бедрами в ответ, будто хочет чувствовать больше, ее дыхание срывается короткими, дрожащими вздохами, которые сводят меня с ума.

Она не просто позволяет мне целовать ее, она тает для меня. Сдается. И это наркотик, о котором я не знал, что он мне нужен. Наркотик, от которого я не уверен, что хочу избавиться.

Я дергаю за короткие пряди ее волос, заставляя ее голову откинуться назад, открывая уязвимую линию шеи, затем покрываю ее челюсть грубыми, горячими поцелуями, всасывая нежное место под ухом.

Ее пальцы отчаянно царапают мою грудь, притягивая меня ближе, даже когда она задыхается. Она шепчет что-то разрозненное между вздохами — мое имя, проклятия, возможно, мольбы — но я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме того, как она разваливается подо мной. Разбивается под моими прикосновениями именно так, как я себе представлял.

Наконец-то.

Я поднимаю ее на руки, и без колебаний ее ноги обхватывают мою талию, пятки впиваются в мою поясницу. Она цепляется за меня, пока я несу ее к кухонной стойке, но как только ее задница касается гладкой поверхности, ее бедра широко раздвигаются.

Хорошая девочка.

Стон вырывается из моего горла, когда я прижимаюсь вперед, втираясь своим ноющим членом в горячий жар ее киски через слои ткани, разделяющие нас. Но этого недостаточно. Черт, этого далеко не достаточно.

Мои руки беспокойно блуждают — скользят вверх по ее бедрам, сжимают талию, обводят изгиб ее задницы. И этого все еще, блядь, недостаточно. Не будет достаточно, пока я не окажусь внутри нее, пока не помечу ее горло зубами, пока она не закричит мое имя и не сможет вспомнить ничьего другого.

Схватив ее рубашку, я тяну вверх, но ее гребаный фартук мешает, как какое-то целомудренное приспособление, и я чуть не срываю проклятую вещь с нее в разочаровании. — Черт, — рычу я, борясь с узлом на ее талии. — Зачем, блядь, ты это носишь?

— Потому что я горничная, Роан, — говорит она на выдохе, слова застревают между смехом и вздохом, прежде чем ее голова откидывается назад, когда я наклоняюсь, касаясь зубами ее горла.

— Сейчас нет. — Я наконец расстегиваю фартук и отбрасываю его в сторону. Мои пальцы находят край ее рубашки, медленно задирая ее вверх, обнажая дюйм за восхитительным дюймом гладкой, раскрасневшейся кожи, от которой у меня текут слюнки.

Так, охуено, красиво.

Ее руки скользят в мои волосы, и она использует хватку, чтобы притянуть мои губы обратно к своим. Этот поцелуй полон голода, ее язык сплетается с моим, и в этой отчаянной поспешности чувствуется уже не просто желание, а борьба за выживание. Словно она умрет, если не получит этого прямо сейчас.

Я знаю это чувство.

Я снова сжимаю ее грудь, на этот раз через тонкое кружево бюстгальтера, чувствуя твердый, нуждающийся пик ее соска, прижимающийся к ткани, буквально умоляющий о внимании. Игривая улыбка играет на моих губах, когда я сжимаю его, перекатывая между пальцами, и, как и ожидалось, она ахает, ее бедра дергаются в ответ.

— Роан. — То, как она произносит мое имя — слово сломанное от потребности, сырое от желания — это, блядь, симфония. Самый красивый звук, который я когда-либо слышал.

Я отодвигаю чашечку ее бюстгальтера вниз, обнажая ее для моих прикосновений и, что более важно, для моего взгляда. Затем, движимый однозначным голодом, я опускаю рот к ее груди. Мой язык кружит вокруг ее соска раз, два — чистая игра, — прежде чем я отбрасываю все ограничения и втягиваю сладкую плоть в рот, сильно всасывая.

Моя.

Ее стон вырывается, один долгий, гортанный звук, от которого у меня кружится голова, и ее бедра сжимаются вокруг меня сильнее. Трусь о нее, заставляя чувствовать, насколько я тверд, нуждаясь в давлении, трении, чем угодно, чтобы облегчить эту гложущую боль. Ее пальцы впиваются в мою кожу головы, выбивая резинку для волос в процессе, когда она пытается притянуть меня еще ближе — будто мы не прижаты друг к другу так плотно, что я чувствую ее сердцебиение.

Пряди моих волос падают на лицо, касаясь ее чувствительной кожи, и она извивается, глубоко стоная. — Твои волосы... они потрясающие. — Одна рука запутывается в них, мягко поглаживая, и я почти забываю, что делаю. Чтобы переключить внимание, я провожу зубами по ее соску, заставляя ее вздрогнуть и забыть о моих волосах.

Вот так. Думай о том, что я делаю. Ни о чем другом.

Переключившись на другую грудь, я уделяю ей такое же преданное внимание, и она быстро превращается в дрожащий, задыхающийся беспорядок подо мной. Именно такой я хочу ее видеть.

Наконец, я провожу ртом обратно, снова захватывая ее губы, мой поцелуй яростный, заявляющий права.

— Ты теперь моя, Катина, — шепчу я ей в губы, мой голос грубый, почти рык. — Скажи это.

Ее дыхание сбивается над моим, глаза полуприкрыты, ошеломлены удовольствием. — Роан...