— Я не знал, что это семейная встреча, — объявляю я, приближаясь, позволяя дверям закрыться за мной. — Где Майкл? — Я демонстративно оглядываюсь, хотя знаю, что если здоровенного татуированного мужчины не видно, значит, его здесь нет.

— У него были дела, — отвечает Ромеро, поднимая стакан с золотистой жидкостью к губам — виски, скорее всего.

Я хватаю лишний стул из-за соседнего стола и тащу его к их группе, ножки громко скрежещут по паркету. Максимо выпрямляется на стуле, его брови дергаются.

Он раздражен. Хорошо.

Я проглатываю улыбку и разворачиваю стул так, чтобы спинка была обращена к их столу, затем тяжело опускаюсь на него, кладя локти на спинку, будто меня ничего не волнует, — хотя меня немного беспокоит, как они воспримут итог этой встречи.

— Итак, — я перевожу взгляд между тремя мужчинами. — Что настолько важно, что вам нужно было увидеть меня сегодня вечером?

— Ты можешь сидеть нормально? — с явным раздражением спрашивает Максимо, глядя на мою необычную позу.

— Нет. — Я усмехаюсь. — Так слишком удобно.

— Неважно, как он сидит, — вмешивается Рафаэль, его стально-серые глаза впиваются в меня с интенсивностью, напоминающей, почему он управляет этим городом. — То, что мы здесь обсуждаем, важнее.

Вот оно.

Я холодно приподнимаю бровь, не показывая ни одной мысли на лице. — И что именно?

— У тебя есть кое-что мое в твоем комплексе, — серьезно начинает Рафаэль, и я не могу удержаться — усмехаюсь, наклоняясь вперед, чтобы стащить виски Ромеро.

Я кручу стакан между пальцами. — О? — Это должно быть интересно.

Рафаэль прочищает горло. — Это неправильная формулировка. Не совсем мое. Но мне стало известно, что в твоем комплексе работает женщина, которая очень много значит для моей жены. Я хочу, чтобы ты отпустил ее ко мне.

Абсолютно нет.

— Разве она не пришла бы к тебе или твоей жене, если бы чувствовала то же самое? — разумно замечаю я, хмуро глядя в стакан Ромеро, больше не забавляясь.

Никто не имеет права называть Кэти своей, ошибка или нет. Она моя.

Рафаэль хмурится. — Я не думаю, что ты понимаешь. Я не прошу тебя отпустить ее, я говорю тебе. Кэтрин была близкой подругой Эмилии почти десять лет, и⁠...

— Нет. — Слово падает, когда я с силой ставлю стакан на стол, глухой удар отдается в руке, разбрызгивая холодный виски по коже.

— Это ты не понимаешь, Рафаэль. — Я смотрю на каждого мужчину по очереди, чтобы они поняли, что я не буду повторять, затем останавливаю взгляд на удивленном лице Рафаэля. — Катина моя. Я был бы признателен, если бы вы не вмешивались в наши дела. Это может оказаться сложным для такого любопытного дьявола, как ты, но попытайся. Если это все, мне пора.

Я встаю, наполовину ожидая, что они остановят меня, но проблеск понимания загорается на их лицах, и они торжественно кивают.

Ромеро медленно качает головой. — Бедный ублюдок. Ты не знаешь, что на тебя обрушится.

Что? Они пришли к неправильному выводу.

Но я не утруждаю себя исправлением, поворачиваясь к ним спиной и выходя.

Действительно ли это неправильный вывод, однако?

Предательский голос шепчет в моей голове, когда я с грохотом захлопываю за собой дверь. Когда жажда обладания и собственничество настолько глубоко текут в твоих венах, когда от одной мысли о том, что кто-то другой коснется её, тебе хочется творить насилие, когда ты готов бросить вызов самому могущественному человеку в Нью-Йорке только ради того, чтобы удержать её...

Может быть... Нет.

Я яростно отгоняю мысль и направляюсь к своей машине.

Глава 13

Кэти

Мой первый день в качестве горничной в доме Роана был сюрреалистичным в худшем смысле.

После того как он оставил меня одну на кухонной стойке, я провожу несколько минут, просто сидя там, грудь вздымается от нервных вдохов, пытаясь осмыслить то, что только что произошло. Мои покалывающие губы, болезненно твердые соски и насквозь мокрые трусики — проклятое свидетельство того, насколько катастрофически плохой идеей был переезд в его дом.

Это только первый день. Первый день. А мы уже были так близки к тому, чтобы заняться сексом.

Черт, черт, черт.

Я неуклюже поправляю бюстгальтер и натягиваю рубашку обратно, завязывая фартук пальцами, которые не перестают дрожать.

Ты теперь моя, Катина.

Скажи это.

Я вздрагиваю, моя сердцевина сжимается от призрака его требования. Я бы сказала это — мой язык уже шевелился, чтобы подчиниться, дать ему то, что он хотел, — если бы не имя, которым он меня назвал.

Катина.

Почему? Почему он назвал меня так?

Сердце все еще колотится, я соскальзываю со стойки. Мои колени немедленно подкашиваются, ноги так сильно трясутся, что мне приходится схватиться за край, чтобы удержаться.

Что со мной не так? Я не какая-то краснеющая девственница, так почему, черт возьми, сеанс поцелуев — очень клишированных поцелуев на кухонной стойке, не меньше, — превращает меня в это дрожащее месиво?