Я провожу рукой по фартуку и сначала выбираю пылесос. Я все еще без обуви и не чувствовала никакого песка через носки, поэтому уверена, что здесь чисто.

Что удивительно, учитывая, что сюда раньше не пускали уборщиц.

Значит, Роан действительно все это делал сам. И черт возьми, это открытие реально выбивает меня из колеи.

Проблеск интереса пронзает меня, когда я пытаюсь понять, что за человек так поступает. Я не знаю никого на его месте, кто стал бы убираться, когда у него есть горничные, — если только он не скрывает что-то, и не хочет, чтобы другие обнаружили.

А вот теперь мы к чему-то подбираемся.

Мой пульс учащается от предвкушения, когда я включаю пылесос и начинаю методично работать в гостиной. Я выключаю люстру — естественного света из огромных окон более чем достаточно, — и именно тогда блеск белого привлекает мое внимание.

Какого...

Мои губы приоткрываются от шока, когда я замечаю крошечную камеру, спрятанную прямо рядом с люстрой. Умное расположение означает, что никто бы ее не заметил при включенном свете. Я замираю, холодная волна скользит по мне, когда я гадаю, где еще могут быть камеры.

Я заставляю себя продолжать пылесосить непринужденно, но теперь я сверхнасторожена, каталогизируя каждый угол, каждый ракурс.

Я перемещаюсь на кухню, как ни в чем не бывало — старательно избегая даже взгляда на стойку, где я развалилась в его руках, — и сразу замечаю две камеры под разными углами. В гостиной еще две покрывают почти каждый дюйм пространства. И наверху та же история: несколько камер, тщательное размещение, перекрывающие друг друга зоны обзора.

Какого черта? Даже в главном особняке нет такого уровня наблюдения. Он установил все это до переезда или добавил их специально, потому что я буду здесь жить?

В любом случае, это все меняет.

Мое сердце колотится, все эмоции спотыкаются друг о друга. Нет абсолютно никакой возможности шпионить, не будучи пойманной на камеру. Что также означает, что я больше не могу выскальзывать ночью без его ведома.

Черт.

Стены начинают сжиматься вокруг меня, когда я начинаю гипервентилировать. Я не могу этого сделать. Не могу дышать. Мне нужно убраться отсюда.

Дрожа, я выключаю пылесос и бегу наверх в свою комнату, натягивая кроссовки, прежде чем сбежать вниз и вылететь за дверь, захлопнув ее за собой.

Я бегу по дорожке, не оглядываясь, направляясь прямо к главному особняку. Как только я врываюсь внутрь, из коридора, ведущего к его кабинету, выходит Африм.

Он окидывает взглядом мой растрепанный вид с легкой хмуростью. — Миа, что ты здесь делаешь?

Отчаяние берет верх, и моя рука хватает его. — Я могу вернуться сюда? В доме Роана безупречно чисто — мне буквально нечего делать. Я хочу переехать обратно.

Пожалуйста. Пожалуйста, позволь мне вернуться.

Африм переворачивает мою руку в своей, похлопывая по тыльной стороне отеческим жестом. — Это наш Роан. Ты знала, что мне никогда не приходилось напоминать ему убираться в комнате, когда он был маленьким? Он любит, чтобы вещи лежали на своих местах и были чистыми. Тебе понравится там работать.

Нет. Нет, это не тот ответ, который мне нужен.

Я сглатываю, понимая, что он не позволит мне вернуться сюда. Быстро, меняй тактику. — Тогда я могу ходить из жилья для прислуги. Мне не нужно жить в его доме. Я могу отлично убираться из своей старой комнаты.

— Миа, — хмурость Африма углубляется. — Что-то случилось?

Мои щеки горят, когда я думаю о том, что на самом деле случилось — о чем я должна беспокоиться, но мое тело определенно не жалуется. Я выдергиваю руку из руки Африма и отступаю на шаг. — Нет, ничего не случилось. Я-я просто не люблю такие внезапные перемены.

— Ты привыкнешь в мгновение ока, вот увидишь. — Он улыбается мне, теплой, ободряющей и совершенно бесполезной улыбкой.

В том-то и дело — я не хочу привыкать. Я не могу.

Чувство сокрушительной беспомощности давит на плечи, как физические цепи. Когда похититель Кайлы выйдет на связь, требуя результатов, что я смогу ему сказать? Опять ничего. Опять никаких новых зацепок о ее местонахождении.

И что у меня есть? Просто записи того, как я пылесошу... и целуюсь со своей целью.

Слезы разочарования жгут за веками, и тот же старый вопрос поднимается к горлу. Почему у меня никогда ничего не получается?

— Знаешь, — задумчиво говорит Африм, — если тебе действительно нечего убирать, ты могла бы попробовать готовить. Это единственное, что Роан не делает сам. Он приходит сюда, чтобы поесть мою еду. — Он подмигивает, прежде чем уйти, явно считая вопрос решенным.

Готовить... да. Потому что именно этим я и должна заниматься.

Я тащу себя обратно в свою тюрьму, где запираюсь в своей комнате до конца дня, побежденная и абсолютно убежденная, что Роан каким-то образом узнал, что я не та, за кого себя выдаю. Что это его способ наказывать меня, пытаться выжать из меня информацию.