Боже, прекрати... это всего лишь сон... правда?

Но я не могу отвести взгляд от его губ — как они слегка приоткрываются, как они зависают всего в одном дыхании от моих. Один маленький наклон вперед, и мы бы целовались.

Я облизываю внезапно пересохшие губы, и его взгляд падает на них, темнея на несколько оттенков. Затем его пальцы легко проводят по моей щеке — то же щекочущее ощущение, которое разбудило меня.

О.

Это самое нежное прикосновение, какое можно вообразить, но оно крадет мое дыхание, когда жар пронзает меня, такой внезапный и висцеральный, что это как искра, воспламеняющая бензин в моих венах. Мое сердце бешено колотится, грохочет так громко, что я уверена, он слышит каждый бешеный удар.

Я начинаю поднимать свою руку, желая — нуждаясь — ухватить маленький рыжий завиток, который вырвался из его пучка и соблазнительно свисает у виска. Он замирает, наблюдая за медленным подъемом моей руки с интенсивным интересом, будто я обезвреживаю бомбу, а не тянусь к его волосам.

Но прежде чем я успеваю коснуться, мой мозг наконец просыпается.

Какого черта я делаю?

Я инстинктивно отшатываюсь в сторону, пытаясь создать дистанцию между нами — и падаю с шезлонга с неловким стуком.

Ой. Черт.

Боль вспыхивает в бедре и локте, но мои щеки горят еще сильнее, когда я поднимаю взгляд. Он все еще там, одна рука небрежно лежит на подлокотнике шезлонга, глаза прикованы ко мне.

— Прости. Не хотел тебя напугать. — Его голос — низкий, забавный шепот, от которого мне хочется провалиться сквозь пол.

— Ты... — Я сглатываю, ненавидя, как сбивчиво и взволнованно я звучу. — Я не спала.

— Конечно. — Его улыбка не угасает ни на секунду. — Просто... отдыхала глазами?

Боже, я хочу умереть.

Я вскакиваю на ноги, отряхиваясь от воображаемой пыли, отчаянно пытаясь игнорировать румянец, ползущий по шее. — Мне нужно идти. У меня работа.

Очень много работы. Вся работа мира. Где угодно, только не здесь.

— Не буду тебя задерживать, — говорит он, выпрямляясь. Но его взгляд задерживается на мне, тихая интенсивность в этих острых глазах, которые я была достаточно глупа, чтобы назвать красивыми.

Мое сердце все еще колотится, когда я хватаю чистящие средства и спешу по коридору. Я не оглядываюсь, но все еще чувствую его взгляд на себе — теплый и тяжелый — долго после того, как я сворачиваю за угол и исчезаю из виду.

Глава 8

Роан

Я смотрю, как Миа убегает, опустив голову, ее шаги быстрые и нетвердые, и не могу не задаться вопросом, от чего именно она пытается убежать.

От похоти, которую я не мог контролировать, глядя, как она спит? От той же похоти, которая так ясно отражалась в ее глазах, когда она только проснулась, до того, как осознала, кто я?

Или, может, она просто пытается сбежать от правды — от секретов, которые скрывает?

В конце концов, она знает, что я раскусил ее.

Мой взгляд падает на мою руку, ту, что коснулась ее щеки. Слабый след темной, зернистой грязи прилип к пальцам. Не та мелкая пыль, что скапливается даже в самых чистых домах. Не легкие следы, которые горничные собирают во время работы. Эта плотнее, почти как грязь по консистенции.

Я хмурюсь, поднося пальцы, чтобы рассмотреть их поближе, потирая большой и указательный пальцы вместе, чтобы почувствовать текстуру. Песчаная. Плотная. Свежая.

Откуда, черт возьми, у нее на лице грязь?

Особняк безупречен. Сады ухожены до совершенства, дорожки чистые и мощеные. В ее обычных рабочих зонах нет места, где она могла бы так испачкаться.

Если только она не была где-то еще.

Где-то, где ей не следует быть.

Это объяснило бы тени под ее глазами, то, как она рухнула на шезлонг и отключилась. Это была не обычная усталость после долгой смены. Это была глубокая, до костей усталость — та, что приходит из-за того, что тело довели до предела.

Мое сердце странно сжимается в груди — эхом того стука, с которым оно билось, пока я смотрел на ее сон.

Тогда она выглядела такой безмятежной.

Такой мягкой и уязвимой, какой я никогда не видел ее в сознании, ее дыхание медленное и ровное, лицо расслабленное без тщательной маски, которую она носит, когда знает, что за ней наблюдают.

На одно безумное, мучительное мгновение я почти убедил себя, что она действительно именно та, кем притворяется, — переутомленная горничная, попавшая в обстоятельства больше ее самой, делающая все возможное, чтобы выжить.

Это бы все упростило.

Если бы она была просто женщиной — просто обычной, сложной, красивой женщиной — я мог бы поддаться влечению к ней. Я мог бы ухаживать за ней без чувства вины, без гложущего подозрения, что меня разыгрывают.

Но я знаю лучше.