Но Atë был так категорически против расширения с самого начала, настаивая на том, чтобы оставить все как есть. «Если работает, зачем менять?» — была его мантра. Он считал, что желание иметь несколько источников дохода — достаточно, чтобы быть самодостаточным, — это жадность, замах слишком далеко.

Поэтому мне пришлось привлечь помощь в лице моего более прогрессивного дяди. Большая, блядь, ошибка, теперь я знаю.

Часть меня — та, что все еще скорбит по матери и хочет удержать последнюю связь с ней, — хочет удалить отчеты. Притвориться, что я никогда их не видел. Сказать себе, что у Фабиана просто череда неудач, что рабочие просто ленивы, что на все это есть совершенно невинные объяснения.

Но другая часть — та, что выросла в тени семейного бизнеса, та, что знает лучше, — видит ситуацию такой, какая она есть на самом деле. Дядя Фабиан либо теряет хватку, становится небрежным, или, что хуже... предает нас.

Предает меня.

Я резко выдыхаю, отодвигаясь от стола и поднимаясь на ноги. Мои плечи напряжены от накопившегося напряжения, когда я подхожу к панорамному окну, выходящему на задний двор, и смотрю на лес за ним, где мои планы по застройке должны были пустить корни и процветать.

Мне следует сказать отцу.

Это логичный следующий шаг. Представить доказательства, позволить ему решить, как поступить с моим дорогим дядей. Но другая мысль закрадывается, более темная и параноидальная: А что, если он уже знает?

Что, если это проверка? Какое-то извращенное испытание, чтобы увидеть, как я справлюсь с предательством в семье, хватит ли у меня духу сделать то, что необходимо, когда замешана кровь? В конце концов, он не рассказал мне о поставке вина, которая так и не прибыла...

Нет. Я отбрасываю эту мысль почти сразу. Мой отец не такой.

Его отношения с Фабианом были шаткими со времен смерти моей матери, когда Фабиан обвинил его в случившемся. Они только недавно начали восстанавливать мосты после брака Элиры и рождения Луки. Возможно, он просто давал Фабиану презумпцию невиновности, как это делал я.

Глупо. Мы оба были глупы.

Я не могу позволить действиям Фабиана остаться безнаказанными, но мне нужно быть осторожным. Этот старик настолько же умен, как и хитер, с легионом связей, накопленных за годы. И хотя Лонг-Айленд технически является территорией свободного доступа, разделенной между несколькими фракциями, он умудрился сделать себя фактически главой района. Это большая власть — большая лояльность, на которую он может рассчитывать, если почувствует угрозу.

Что бы сделал Atë?

Вопрос крутится в голове, пока я смотрю на лес. Но какой бы ни был ответ, я знаю, что не могу пока взваливать это на него. Не сейчас, когда у меня нет твердых доказательств. Эти отчеты — просто выводы Лорика, собранные в один файл. В конфронтации это будет его слово против слова Фабиана Бешаруна. Хотя я доверю своему следователю жизнь — мы с Лориком, Дхимитэром росли вместе, в конце концов, — его слово не выдержит против репутации Фабиана.

Так что я ничего не скажу отцу сейчас.

Но это не значит, что я не могу проведать его. Просто... чтобы увидеть, как он. Это то, что делает хороший сын, правда?

Правильно.

Я хватаю куртку, надевая ее, когда выхожу из кабинета.

Мой разум забегает вперед, анализируя лучший подход к конфронтации с Фабианом — если мне вообще стоит это делать. Дать ему понять, что я напал на его след, скорее всего, заставит его быть настороже, быть более осторожным. И как только он начнет заметать следы, поймать его будет чертовски сложно.

Нет, лучше выждать. Подождать, пока либо Лорик, либо я не найдем что-то более конкретное.

Я умею ждать.

Я сворачиваю в коридор к кабинету Atë, хмурясь, когда взрыв женского смеха доносится снаружи, за которым следует громкий смех моего отца. После его приступа он использует кабинет только для поддержания видимости перед людьми — хотя я подозреваю, что они уже знают, что я теперь главный, — так кто же может быть там с ним?

Бесшумно приоткрыв дверь, я встаю так, чтобы наблюдать, не будучи замеченным. Моя хмурость углубляется, когда я замечаю характерную короткую стрижку светлых волос напротив него, ее спина ко мне.

Конечно. Разумеется, это она.

Мне не нужно видеть ее лицо, чтобы знать, что это моя маленькая gënjeshtar.

Между ними шахматная доска.

Они играют в шахматы. Как, черт возьми, она перешла от бегства от меня к игре в шахматы с моим отцом?

Atë все еще посмеивается, теребя бороду, наблюдая, как она делает ход на доске. — Ну же, разве так обращаются с умирающим стариком? — спрашивает он, его тон игриво манипулятивный.

Иисусе Христе, он пытается применить карту умирающего к ней?

Она снова смеется — чистый, искренний звук, от которого в груди становится неловко, — и проводит рукой по своим коротким волосам. — Ты знаешь, что это на меня не действует, как на остальных. Мы оба знаем, что даже с твоим высоким давлением ты здоров как бык. Так что не пытайся использовать эмоциональный шантаж.

Моя кровь стынет.