С тоскливым осознанием я понимаю, что, вероятно, придется рискнуть и отправиться в Манхэттен или Бруклин, если я хочу добиться прогресса. Но не сегодня.

Я поднимаю взгляд с тяжелым вздохом, хмурясь на медленно светлеющее небо.

Который час?

Мое сердце падает, когда я проверяю телефон — уже больше пяти.

Черт. Черт. Черт.

Я бросаю бесполезного пьяного Винса без лишних слов и еду обратно к Ист-Ривер, голова раскалывается от ужасной мигрени, усталость давит на меня так сильно, что кажется, может раздавить.

Люк холодный под ладонью, когда я затаскиваю его обратно на отверстие, прочно ухватившись за одну из перекладин лестницы. Затем я спускаюсь обратно в канализационный туннель, вонь мокрого мха и старой грязи вызывает у меня рвотный рефлекс после разочарований ночи.

Я быстро двигаюсь по туннелю, остро осознавая ускользающее время. Мне нужно вернуться в свою комнату до того, как кто-нибудь заметит, что я не ночевала в поместье.

Выскользнув из выхода за рекордное время, я снова запираю вход своим замком, затем вдыхаю прохладный, влажный лесной воздух и выдыхаю, выпуская все свое разочарование и досаду в одном долгом вздохе. Почему это так невероятно трудно? Скоро мне позвонит человек, который привел меня сюда, и спросит, что я нашла — а я не нашла ничего. Совсем ничего.

Мне нужно к тому времени иметь что-то для него. Или, по крайней мере, многообещающую зацепку о сестре. След, намек, что угодно.

Давление усиливает боль в голове, и я сильно тру виски, выходя из леса и спеша обратно в помещения для прислуги.

К тому времени, как я добираюсь до своей узкой спальни и тихо закрываю за собой дверь, уже почти шесть, и некоторые из других горничных уже начали просыпаться, открывая двери и готовясь к дневной работе.

У меня снова утренняя смена, так что мне тоже нужно готовиться.

Но мысль о том, чтобы принять душ и одеться, сейчас кажется непосильной. Я бы предпочла использовать свой драгоценный оставшийся час для короткого сна, чем притворяться, что я нормальный человек с нормальной жизнью.

Я ставлю таймер на телефоне и падаю на кровать, даже не удосуживаясь снять обувь. Почти сразу же, как я закрываю глаза, я проваливаюсь в забытье — не сон, на самом деле, а просто абсолютное истощение тела и разума, доведенных до предела.

Всего час. Мне нужно всего час.

Кажется, проходит всего несколько секунд, прежде чем таймер пищит, вырывая меня из сна. Я ругаюсь, проверяя время, подтверждая, что целый час действительно каким-то образом уже пролетел.

Встать с кровати требует титанических усилий. Я тащу себя в одну из общих ванных, чтобы почистить зубы, затем обратно в свою комнату, чтобы стереть засохшую, туннельную грязь с рук и переодеться в чистую одежду и обувь.

Одно преимущество короткой стрижки — за ней легко ухаживать. Быстро расчесалась — и я готова.

Или настолько готова, насколько можно быть после часа сна...

Утро тянется мучительно медленно, время, кажется, застыло.

Я мою, вытираю пыль, скребу. Снова и снова. Бесконечный ритуал уборки этого огромного особняка, резкий запах лимонного чистящего средства щиплет нос, это жжение смешивается с тупой болью в руках и ровной пульсацией в висках. Где-то внизу доносятся приглушенные голоса с первого этажа, но они едва проникают сквозь умопомрачительный ритм повторений.

К одиннадцати мое тело тяжелее швабры в руке. Каждая мышца протестует, умоляя меня остановиться, и кажется, что требуется усилие размером со слона, чтобы просто оставаться на ногах. Поэтому, когда я заканчиваю уборку большого зала, я сдаюсь и решаю сделать перерыв.

Мигрень теперь переросла в полноценную головную боль, пульсирующую в черепе. Чудо, что я вообще продержалась так долго. Мне нужен перерыв.

Всего минутку, — говорю я себе, опускаясь на один из мягких шезлонгов. Всего минуту, чтобы дать отдых ногам и рукам. И все.

Никто даже не заметит.

Мои глаза закрываются сами собой, и мягкая подушка обволакивает мое измученное тело, утягивая все глубже в свой уют.

Всего минуту...

Что-то щекочет мою щеку.

Я рефлекторно дергаюсь, вяло отмахиваясь от того, что это может быть, пока мой разум выбирается сквозь густые слои сна. Еще одно прикосновение — теплое, невероятно легкое, как перо, скользящее по коже.

Что...?

Мои глаза неохотно открываются, и я морщусь, щурясь от света, льющегося из окон. Затем я вижу его.

Роан.

О Боже.

Он присел рядом со мной, его лицо так близко, что я могу пересчитать отдельные оттенки зеленого в его глазах — изумруд и нефрит с маленькими вкраплениями янтаря, кружащимися в них, как пойманный солнечный свет.

— У тебя такие красивые глаза, — слова срываются прежде, чем я успеваю их поймать, мой мозг все еще наполовину спит и тупит.

Его губы растягиваются в медленной, кривой улыбке, проблеск веселья зажигает его взгляд изнутри. Это крошечное движение заставляет мой живот переворачиваться, бабочки сходят с ума в моем животе.