— А когда закончим со стадом, возьмешь лопату и уберешь все дерьмо с дорожек, парковки и лужайки перед входом. Я не собираюсь заставлять сотрудников лоджа и ресторана разгребать последствия твоей выходки, — сказал Кристиан.

Обида действовала быстро, как яд. Она хлынула по телу и потащила меня все глубже туда, откуда не выбраться.

— Есть и другие ранчо, — сказал Кристиан.

Я так рванул поводья, что Анархия с визгом остановилась.

— Ты сейчас что, мать твою, сказал?

Кристиан прекрасно знал, что сказал. И я бы поставил деньги, что он специально это бросил, лишь бы меня зацепить. Но, судя по его лицу, когда он оглянулся через плечо, он не блефовал.

Рабочие продолжали гнать стадо дальше, а мы с Кристианом застыли друг напротив друга, не слезая с лошадей.

Он сжал челюсть так, что на скулах заходили желваки.

— Ранчо — это выбор. Никто не заставляет тебя здесь оставаться. Нейт выбрал армию. Рэй ушел в родео. Эта земля — право по рождению, а не пожизненный приговор.

Я поерзал в седле и отвел взгляд.

— Твоя фамилия значит, что здесь для тебя всегда найдется место. Но только если ты сам этого хочешь, — продолжил он. — А сейчас ты совсем не похож на человека, который хочет быть частью этого наследия. Я знаю, ты давно здесь несчастлив. С тех пор как началось строительство. Но назад мы ничего не откатим. Если откатим — не выживем. Было бы лучше, если бы мы продались большой корпорации и стали винтиком в огромной бездушной машине? Превратились в мясной конвейер вместо честного, устойчивого ранчо?

Вопрос повис в воздухе, и через мгновение он продолжил:

— Либо так, либо мы ищем свое решение. Отец однажды сказал мне одну вещь, и она врезалась намертво: если кто-то готов поставить на тебя, может, и тебе стоит поставить на себя. Вот мы и поставили. Это не значит, что решение далось легко. Но уж лучше черт, которого знаешь, чем тот, которого нет.

Он глубоко вдохнул и посмотрел мне прямо в глаза.

— Либо ты принимаешь, куда движется ранчо, либо подаешь заявление.

— Да пошел ты, — процедил я и пустил Энни в галоп.

К тому времени, как мы загнали стадо далеко на западное пастбище, уже стемнело. Когда я вернулся к ресторану и взял лопату, на улице совсем сгустились сумерки. Есть что-то унизительное в том, чтобы соскребать с земли навоз. В последнее время это казалось слишком уж точной метафорой моей жизни.

Куча за кучей. Теплая, дымящаяся.

В лодже горел мягкий свет. Гости устраивались на ночь. Приглушенная музыка плыла в воздухе, и ее перебивал скрежет лопаты по бетонной дорожке.

— Слышал про твой маленький номер.

Я обернулся на голос брата. Рэй катил коляску по мощеной дорожке. Рядом шла Брук: одной рукой придерживала его кресло, другой — живот.

Я подцепил край футболки и вытер пот с лица.

— А вы что здесь делаете?

— Свидание, — с улыбкой сказала Брук и посмотрела на Рэя. — Мама забрала Сета к себе, так что мы можем поесть и не кормить заодно малыша.

Рэй криво усмехнулся.

— Даже неплохо, что никуда не надо уезжать с ранчо. Для нас обоих сейчас это целая операция.

Жизнь у них перевернулась слишком быстро. Еще недавно Рэй был чемпионом родео, а потом очнулся в больнице парализованным. Брук появилась рядом, когда он был злым, как черт, и понемногу помогла ему оттаять.

Он изменился до неузнаваемости. Так что меня ничуть не удивило, что они быстро поженились и не стали тянуть с детьми.

— Я умоляла Леннон оставить в меню этот кукурузный чаудер с грудинкой. Я всю неделю только о нем и думаю. Если его убрали, я, кажется, расплачусь, — сказала Брук.

Я заметил, как Рэй не мог оторвать от нее рук, стоило ему перестать крутить колеса.

Брук сжала его ладонь.

— Я быстро внутрь, в туалет. — Она виновато мне улыбнулась. — Клянусь, этот ребенок решил, что мой мочевой пузырь — батут.

Рэй дождался, пока Брук не скрылась за тяжелыми деревянной дверью ресторана.

Я прочитал выражение на его лице как открытую книгу. Точно такое же было у Кристиана днем.

— Я уже выслушал все от нашего дражайшего братца, — буркнул я и снова вогнал лопату в дерьмо.

Рэй усмехнулся.

— Охотно верю.

— Так что от тебя мне это тоже не нужно.

— А я и не собирался, — сказал он.

Я покосился на него с недоверием. У него явно что-то было на уме, но если это не очередная версия речи Кристиана с его любимого пьедестала, я понятия не имел, к чему он клонит.

— Знаешь, что я в тебе ценил, когда вернулся на ранчо? — спросил он.

— Мое блестящее чувство юмора и неотразимое обаяние?

Рэй рассмеялся, а я показал ему средний палец.

— Нет, — сказал он, почесав щетину на челюсти. — Мне нравилось, что ты не стоял надо мной. Ты знал, что мне хреново. Все знали. Но ты не лез. Не давил. И я всегда понимал, что, если понадобится, смогу прийти к тебе сам.

— К чему ты ведешь?