Я поднял взгляд от кухонного стола, где без особого интереса ковырял остатки мясного рулета и картофельного пюре из общей кастрюли. От вони, потянувшей из общего туалета на первом этаже, исчез и тот жалкий аппетит, что еще оставался.

Я взял тарелку, стряхнул крошки в мусор и поставил ее в почти забитую посудомойку.

— Кто на посуде на этой неделе? — спросил я у всего дома.

С диванов, кресел и пола донеслось сонное бормотание. После целого дня с гуртами все валялись без сил.

— Новенький, — отозвался Коди. — На прошлой неделе был я.

— Скажи ему, пусть запустит посудомойку и протрет раковину. Не хватало еще муравьев.

— Будет сделано, босс, — сказал Джексон.

Терпеть не мог, когда меня так называли, но, если это напоминало ему, кто здесь главный, я готов был потерпеть.

Из телевизора орал какой-то идиотский сериал. Слишком громко. Голоса резали слух. Даже если бы я поднялся к себе и захлопнул дверь, этот гам все равно бы долетал.

— Ты куда собрался? — спросил Джексон, свесив через спинку дивана небритую физиономию. — Я думал, ты завтра вечером работаешь.

— Просто пройдусь, — буркнул я, втискивая ноги в сапоги и направляясь к выходу.

Когда-то мне нравилось жить в бараке. Еще до того, как у нас появился этот новый, приличный.

Тогда работники ранчо жили в домиках — облезлых развалюхах, которые Кассандра и Кристиан потом превратили в пафосные гостевые коттеджи, — и все это напоминало лагерь бойскаутов.

Когда мы перебрались в новый барак, стало как в студенческом доме. Работай до седьмого пота, гуляй еще круче.

Но я уже давно не пацан. Меня бесили пустые банки и бутылки из-под пива на любой ровной поверхности. Я орал, если кто-то оставлял включенным свет. Если громкость телевизора переваливала за двенадцать, все знали — надо убавить. Термостатом я правил железной рукой. График дежурств был не пожеланием. Это был приказ.

Когда-то мне нравилось это братство ранчо. Тогда я был просто одним из парней, что гоняли стадо, а Кристиан был тем, кто заставлял всех собраться.

Теперь этим человеком стал я. И я отлично понимал, почему Кристиан без колебаний занял место отца и стал управляющим.

Ночной воздух был прохладным и свежим. Я поднял глаза в черное небо, пытаясь найти знакомые созвездия, за которыми обычно следил, чтобы успокоиться, но звезд не было видно.

Их полностью съедал яркий свет от лоджа и ресторана.

Да к черту. К черту все это.

Вспыхнули фары. Машина с людьми, которым вообще нечего делать на этой территории, неслась к лоджу. На миг мне даже захотелось выскочить на дорогу и до полусмерти их напугать. Знаки ограничения скорости тут, мать их, не для красоты стоят.

А если бы на прогулке оказалась одна из моих племянниц или племянник? Теперь им уже небезопасно было вот так просто разгуливать где вздумается.

Ноздри защекотал дым. Обычно этот запах означал тревогу. На ранчо дым редко сулил что-то хорошее. Один лесной пожар — и за день сгорит дело нескольких поколений.

Но этот дым не предупреждал об опасности. В воздухе тянуло томящейся говядиной и сухой смесью специй. Я только что поужинал, а рот все равно наполнился слюной.

Я пошел не за звездами, а за дымом, прекрасно понимая, что сам ищу себе мучений.

Если мама поставила коптиться грудинку, раньше чем через сутки она не будет готова. А если мама до сих пор торчит у огня, мне опять придется выслушивать нотации.

После той моей стычки с Леннон в ресторане на открытии она с меня так и не слезла.

Хотя, в свое оправдание, я с самого начала не хотел туда идти и этого не скрывал.

Тонкие струйки дыма увели меня от дома на ранчо, где мои родители жили столько, сколько я себя помнил. И что бесило еще сильнее — вели они меня к ресторану.

Я увидел багровое свечение углей. Кто-то стоял у коптильни и возился кочергой в топке.

Человек был слишком высоким для мамы, но пляшущие тени скрывали все остальное.

Это точно был не Кристиан. Кассандра готовила, но не из тех, кто возится у огня на улице. А будь это Брук, ранчо уже полыхало бы вовсю.

Под моим сапогом хрустнула ветка, и я застыл.

Черно-белые волосы вспыхнули в отсветах огня, как змеиные клубы, вырывающиеся из преисподней.

Мягкие черты лица тут же заострились.

— Что ты здесь делаешь? — резко бросила Леннон, выставив кочергу как шпагу.

— Опусти это, пока не покалечилась, чемпионка, — отрезал я с надменной насмешкой.

Она не опустила.

— Господи Иисусе, — пробормотал я, схватил кочергу за ручку и выдернул у нее из рук. — Тебя родители совсем не учили не бегать с ножницами и не тыкать ножами в людей? Здесь то же самое.

— Вообще-то нет, — сказала она, оттеснила меня локтем и выхватила кочергу обратно, после чего положила ее рядом с топкой.

Я замер и огляделся, пока один из уличных фонарей у ресторана заливал нас тусклым светом.

Рядом с коптильней стояло садовое кресло. У нее были подушка, плед, книга в мягкой обложке, термометры для мяса и огромная термокружка.