Хотя у мамы уже почти год не было обострений, я все равно ни с кем не флиртовала. До вчерашнего дня. До… него.

Джордж Бансен.

Пропади ты пропадом, влюбленность! Ты мне не нужна!

— Если вы оба можете сами найти себе пару, то почему до сих пор одни? — миссис Корнфилд подкрадывается ко мне и обнимает за плечи, не подозревая, что мое сердце трепещет по мужчине, который не ее сын. — Разве Билли не красавчик?

Сейчас Билли стоит с перекошенным от злости лицом, и его обычно привлекательные черты превращаются в кислую маску.

— О да, — охотно соглашаюсь я. — Загляденье. Но, как он и сказал, Билли мне почти брат.

Салли фыркает.

— Вы просто близки, вот и все. По-моему, идеальное начало большой любви.

— И с кем это у моей сестры роман?

Мы обе оборачиваемся и видим улыбающегося мужчину, прислонившегося к стойке. Он, видимо, подкрался во время нашего разговора. Обычно моего брата не так-то просто не заметить.

Сегодня на нем деловой костюм, дизайнерский, конечно. Рыжие волосы, точно такого же оттенка, как у меня, уложены безупречно, а на запястье блестят часы, которые, наверное, стоят как моя месячная зарплата. Мы с Шоном Ньютоном живем совсем разной жизнью. Но он всегда настаивал, что общий родитель означает, что наши пути должны иногда пересекаться.

А если Шон чего-то хочет, он этого добивается.

Почему-то он всегда хотел сестру.

— Ну, — миссис Корнфилд улыбается моему брату, — Билли на нее глаз положил. Даже записку ей такую милую написал…

— Ма-ам! — рычит Билли. — Клянусь, я выйду из этой кухни и устроюсь в «Бифис Стейк-хаус», если ты не прекратишь со своими записками.

Рот миссис Корнфилд захлопывается, и она с ужасом смотрит в сторону кухни.

— Как ты можешь угрожать таким страшным?

Пока мать с сыном продолжают препираться, я выскальзываю из-под ее руки и опираюсь локтями о стойку напротив Шона.

— Какими судьбами сегодня из большого города?

У моего брата роскошная квартира в Вашингтоне — точнее, в Арлингтоне, в Виргинии, но для меня это все один город — в пешей доступности от кучи ресторанов высшего класса. И все равно он старается заезжать в «Корнфилд» хотя бы раз в неделю. Удобно, что мы по пути к частному аэродрому, откуда его компания отправляет его в командировки. Но мне хочется думать, что он заезжал бы даже тогда, когда нам было бы не по дороге.

Шон перегибается через стойку и накрывает своей огромной ладонью мою макушку, пока я не отмахиваюсь.

— Может, ты слышала, — говорит он нарочито небрежно, — что вчера какой-то безумный самолет сел прямо на шоссе.

— Хм, что-то смутно знакомое.

— Ну так вот, — его глаза сужаются, пока он осматривает меня с ног до головы, — я хотел убедиться, что ты цела.

Конечно, он пришел и сразу стал тем самым заботливым старшим братом. И крошечная часть меня хочет, чтобы он таким не был. Потому что каждая капля любви и заботы от Шона заставляет меня чувствовать себя еще хуже.

Потому что я ужасная сестра, которая ему солгала.

Мне было невыносимо вводить Шона в заблуждение. Но я была в отчаянии.

Несколько лет назад мне пришел счет из больницы — первый из многих — и я поняла, как дорого стоит поддерживать жизнь человека, когда в его теле начинают разрастаться раковые клетки.

Сначала я справлялась своими сбережениями и дополнительными сменами в «Корнфилде». Потом мама вышла замуж за свою давнюю партнершу, Мардж, и получила страховку. Эта страховка какое-то время нас выручала. Мы держались.

Но у мамы начались осложнения. Операции. Поездки в неотложку. Неожиданные расходы, которые страховка не покрывала. А вместе с физическим здоровьем ухудшилось и психическое. И все это время дом, в котором мы жили втроем, требовал куда больше ремонта, чем мы ожидали.

Мои сбережения растаяли. Кредитки были исчерпаны. Мы с Мардж старались держать финансовые проблемы при себе, чтобы мама могла сосредоточиться на выздоровлении, но я знала, что долго скрывать это не получится.

Боясь, что неоплаченный счет лишит маму жизненно важного лечения, я пошла к Шону и попросила у любимого старшего брата в долг. Он согласился, не дав мне договорить и половины заготовленной речи. Выписал пустой чек и обнял меня. Я поклялась, что составлю план выплат. Он сказал, что я смогу вернуть деньги, когда мне исполнится двадцать пять и я получу доступ к своему трастовому фонду, как это было у него.

К тому самому фонду, который наш отец открыл на мое имя и куда положил несколько миллионов.

К такому же фонду, который Шон получил в день своего двадцатипятилетия.

К моему фонду… которого не существует.

Я не знаю, соврал ли отец Шону и сказал, что деньги есть, или брат просто сам в это поверил, потому что не мог представить, что его отец может не захотеть иметь ничего общего с дочерью, рожденной от его интрижки с ассистенткой.

Как бы там ни было, боясь, что Шон передумает, я позволила своему языку болтать.