Он слегка склоняет голову.

Больная, бешеная ухмылка расползается по его лицу. Он тихо хохочет и рывком ставит меня на ноги.

— Чертовaя шлюха. Знал бы, как тебе нужен член, не тратил бы на тебя шесть гребаных лет.

Он нависает надо мной.

— Ты МОЯ!

Я сжимаюсь от последнего слова. Ярость в голосе пробирает до костей. Неподвижно стою, окаменев от страха, пока он проводит дулом пистолета по моим губам. Его горячее, зловонное дыхание бьет в лицо, и я глотаю рыдание. Он хватает меня за волосы и запрокидывает голову.

— Я буду брать тебя столько раз, сколько захочу. Я ждал шесть лет не ради дегустации, Бабочка. Я возьму все. И ты никогда не сбежишь.

Он стягивает очки по моему носу, пока те не падают в грязь.

— Так лучше. А теперь пошла.

Его железная хватка в моих волосах не ослабевает. Я, спотыкаясь, бегу рядом сквозь деревья, пока кожу головы будто жжет огнем. Горло сжимает от ужаса — мне никогда не освободиться от этого чудовища. Мое и без того неидеальное зрение превращается в размытые пятна зелени и коричневого, лишь иногда что-то проступает четче.

— Пожалуйста… помедленнее, — выдавливаю, морщась от боли.

Он не сбавляет шаг. И не ослабляет хватку.

Через двадцать минут моего спотыкающегося бега и его бешеного марша мы выходим к рыбацкой хижине.

К хижине Кэла.

Сердце болезненно дергается.

Волна светлых, счастливых воспоминаний и один горький момент в конце внезапно накрывают меня.

— О, Кэл, — шепчу я.

Тимоти резко оборачивается. В одно мгновение он уже у моего лица.

— Никогда, НИКОГДА больше не произноси это имя при мне.

Он почти наваливается на меня. Кулак в моих волосах разжимается, но тут же пальцы сжимаются на моей шее, перекрывая дыхание.

— Х-хорошо, — сиплю я.

— Никогда!

Его губа дергается. Он дрожит, будто и сам на пределе.

Если бы.

Без единого слова он толкает меня в перекошенную дверь хижины. Я спотыкаюсь и падаю на пол, и его хватка ослабевает. Не успеваю ни отползти, ни ударить, как он нависает надо мной, освобождает одно запястье и приковывает его к ножке чугунной печи слева.

Черт.

Он выпрямляется, засовывая пистолет за пояс спереди.

— Даже не думай.

Он выходит за дверь и исчезает к югу, прежде чем я успеваю что-то сказать. Сижу, напрягая слух, и слышу только тихий голос, а потом щелчок.

Он возвращается, засовывая телефон в задний карман. Удачи поймать тут связь, приятель. Карман на секунду светится — экран едва виден сквозь спортивные штаны.

Тимоти садится за стол, снова достает телефон и проводит рукой по жирным каштановым волосам. Прочитав сообщение, кивает и отправляет ответ.

Черт.

Ну, конечно, именно ему тут ловит связь.

— Куда мы пойдем дальше? — тихо спрашиваю я.

Он опускает голову, разглядывая мое лицо.

— Не твое дело.

— Я с этим не согласна. Ты везешь меня туда против моей воли.

Он слетает со стула и через мгновение уже сидит на корточках передо мной.

— Я сказал, не твое дело, Бабочка.

Он собирается встать, но передумывает, снова подается ко мне. Я вжимаюсь спиной в печь. Жесткий металл скребет позвоночник.

— Просто знай, что ты больше никогда не увидишь это место.

Лицо предательски дрожит, чувства рвутся наружу сквозь маску спокойствия.

— Тебе грустно, милая девочка? Отлично. Ты заслужила наказание за все проблемы, которые устроила.

Он кашляет, и слюна падает мне на щеку. Я сдерживаю рвотный позыв и каменею лицом, не уступая ему ни на шаг.

— Тебе это с рук не сойдет. Люди заметят, что я пропала. Мой редактор…

— Она и пальцем не пошевелит ради писательницы, которая не способна сдать текст вовремя. А твоим так называемым друзьям в городе было плевать, что ты девять месяцев не звонила и не писала с маяка. По тебе не будут скучать, Бабочка. Ни один человек.

Подбородок дрожит, я изо всех сил давлю всхлип.

Он чуть смягчается и проводит грязным пальцем по моей челюсти.

— Со мной будет лучше. Ты это еще поймешь.

Я резко отворачиваю лицо от его прикосновения.

— Только через мой труп.

Сидя на корточках, он вытаскивает пистолет из-за пояса спортивных штанов. Направляет мне в лоб и улыбается, как чертов Джокер.

— Это было бы слишком просто. К тому же я не собираюсь жить без тебя.

Ну да. Потому что пытки и плен — это, по его мнению, любовь.

Его любовь.

Гул лодочного мотора вырывает меня из тревожного, бессмысленного сна. Я резко вскакиваю, затылком врезаясь в дверцу печи.

Черт.

Стон срывается раньше, чем сознание догоняет реальность и велит замолчать.