Я нахожу огромный куст, тяну ее за него, прижимаю к стене здания и целую так, что она теряет голову.

Она сразу впускает меня, ее руки взлетают к моим волосам, горячий язык скользит в мой рот. Двигается так же уверенно и яростно, как только что расправлялась с Тирни. Я обхватываю ее за спину, выгибаю к себе, чувствую ее грудь у своей груди. Все это лихорадочно, резко и совершенно неприлично для белого дня.

— Черт, — бормочу я, отрываясь.

Она смотрит на меня с припухшими губами, темные глаза блестят и горят. Сжимает мою рубашку в кулаке и тянет обратно.

Я не сопротивляюсь, сразу захватываю ее рот, почти проталкивая язык внутрь.

Когда я снова пытаюсь отстраниться, она ловит мою нижнюю губу зубами. Держит, пока я двигаюсь, и этот легкий укус отзывается прямо в паху. Я упираюсь лбом в ее лоб, пытаюсь отдышаться. Теперь я понимаю ее зависимость от адреналина, потому что меня уносит от того, как она разгоняет мне пульс.

— Я мог бы сейчас разорвать тебя у этой стены, — признаюсь я.

Она смеется и слегка качает головой.

— Плохая идея, — шепчет она.

Но обнимает меня. Я кладу голову ей на плечо, а она перебирает пальцами мои волосы.

— Ты в порядке?

Эти три слова заставляют меня расплавиться или разлететься на тысячу бабочек.

— Офигенно.

— Да кем он себя возомнил вообще? — Она все еще злится за меня, пока мы едем к дому, и я ни за что не смог бы объяснить, какое это сумасшедшее чувство — оказаться по эту сторону ярости Энни Ли.

— Если честно, ты все точно сказала, — говорю я. — Именно так. Он был моим научным руководителем секунд десять, пока я не понял, какой он придурок. Преподавал у меня и вечно ходил с обидой на весь мир. Кажется, Дьюк взял его как подающего надежды молодого профессора, но его исследования так ни во что и не вылились. Видимо, хватило ровно на пожизненную должность, раз он до сих пор там.

Она фыркает.

— Как ты это поняла? — требую я. — Как ты сразу вычислила, что он такой урод?

— Он выглядит как человек, который обхватывает ртом весь носик питьевого фонтанчика.

Машину ведет в сторону — я хохочу так, что руль дергается.

— Почему он так на тебя взъелся? — Энни такая сердитая, что хочется ее пощекотать.

— Потому что я был лучше него, — признаюсь я. — Умнее. Отличные оценки. Меня приняли в одни из лучших аспирантур в стране — Корнелл, Массачусетский технологический, Стэнфорд. А потом он решил поумничать, когда узнал, что я выбрал нестандартную специализацию. Химия еды многим не нравится. И когда я решил идти в Нью-Йоркский университет. Он хороший, но не «самый лучший». — И платили аспирантам там меньше всех, особенно по меркам жизни в Нью-Йорке.

— Вперед, Рыси, — бормочет Энни с энтузиазмом человека в очереди на досмотр в аэропорту. — Почему ты выбрал Нью-Йоркский?

— Мама заболела, — говорю я. — Хотел быть ближе к дому. Это было вскоре после смерти отца, я запаниковал. Я бы вообще бросил мечту о аспирантуре и пошел работать на кухню где-нибудь рядом с Бенсонхерстом, если бы не поступил в Нью-Йорке.

— О. — Энни тянется и сжимает мое колено. — Прости, я не знала. Сейчас с ней все в порядке?

— Уже лучше. Мы полностью закрыли все ее медицинские долги. — Целиком благодаря одному моему проекту и авансу за поваренную книгу от издательства.

— Вот и отлично, — возмущенно говорит она. — Ты должен чертовски гордиться всеми решениями, которые принял.

Мы подъезжаем к дому. У этого тоже есть отдельный домик у бассейна, что очень кстати, учитывая, что мне хочется выразить Энни благодарность парой сотен оргазмов.

— Ну правда, — продолжает Энни, обводя рукой все вокруг. — Красивый, успешный, богатый доктор Нико. Платит мамины медицинские счета. Это же круто. Посмотри, где ты сейчас. Прими все решения, которые привели тебя сюда, и плевать, кто что думает. Ты заслужил заниматься тем, что любишь.

Я останавливаю машину и улыбаюсь ей. А знаешь, может, она бы и не осудила меня за тот проект. После такой речи? Хотя… нет, им лучше не знакомиться.

— Спасибо, — говорю я. — Но может, ты и сама последуешь своему совету? Прими свои решения. Посмотри на себя сейчас. Ты говоришь, что жалеешь, но ты же чертовски крутая. У тебя был такой опыт и столько веселья, о котором другие только мечтают.

Она смотрит в окно и молчит.

Я высаживаю ее, а сам еду в ресторан в городе. Она решила не идти, и я не спорю. Ни о чем с ней не спорю после того, что она для меня устроила.

Но перед тем как выйти, она вдруг становится тихой.

— То, что он сказал про твой акцент.

Я пожимаю плечами. — Бывало и хуже. — От тебя, не добавляю я.

— Он не привык слышать у тебя акцент, потому что ты от него избавился. Выдрал его из себя. Полностью изменил голос. Из-за меня. Потому что я тебя за это травила.