Я снова пожимаю плечами. — Успешные ученые не говорят как мафиози из дешевой пиццерии. Наверное, я бы и так от него избавился, даже если бы ты меня не доставала.

Она поворачивается и смотрит мне прямо в глаза. Взгляд жесткий.

— Мне правда очень жаль, Нико.

Меня даже сбивает сила этих слов.

— Все нормально, Энни. Это в прошлом.

— Мне все равно. Я хочу извиниться за то, что была такой стервой. Ты один из самых умных людей, которых я знаю. Прости.

Я беру ее руку и целую палец с сердцем. Средний палец.

— Извинения приняты, милая.

Она улыбается — и мой мир заканчивается, потому что Энни Ли улыбается мне, и это так обезоруживает, что почти апокалипсис. Это я сделал, думаю я. Я вдруг не могу дышать. В этой улыбке тепло, а не лед, и оно направлено на меня, прожигает мозг как лазер. В этот момент я решаю, что всю оставшуюся поездку буду зарабатывать еще хотя бы одну такую.

— Раз уж мы пошли по большим извинениям, сейчас подходящий момент обсудить остальную часть старшей школы? — Это почти шутка, но у меня сейчас вместо мозга каша.

Лязг. Неверный ход, приятель. Ее стальные заслоны с грохотом опускаются. Она тяжело вздыхает и открывает дверь.

— Давай закончим этот день на хорошей ноте, — говорит она и захлопывает дверь.

Она обходит машину, достает из багажника свой чемодан и катит его к домику у бассейна.

— Повеселись сегодня. Пока.

Я тру шею, пытаясь снять напряжение после такого поворота, и пару раз бьюсь лбом о руль. Выхожу из машины, заношу все свое барахло в дом, потом снова сажусь за руль и трогаюсь.

Я почти доезжаю до ресторана, когда понимаю, что распаковал пакоджет, который предназначался им. Иногда в нашу лабораторию попадают всякие кухонные приборы, и мы пообещали этому ресторану в Дареме лишний пакоджет, что валялся у нас без дела. Эта штука превращает глубоко замороженные продукты в шелковистое пюре без разморозки, и шеф хочет попробовать его для сорбетов.

Через тридцать минут я, злой как черт, снова заезжаю во двор. Выскальзываю из машины, даже не закрываю дверь, вбегаю в дом и хватаю эту чертову штуковину.

По пути обратно я бросаю взгляд на домик у бассейна, гадая, чем занимается Энни и собирается ли она на ужин. Может, попросить кухню что-нибудь ей приготовить и отвезти? Я уже здесь, так что можно и спросить.

Домик повернут от меня боком, так что мне приходится обойти его, чтобы попасть к входной двери.

Я заглядываю в одно из окон, проходя мимо.

И тут я умираю.

Когда я возвращаюсь к жизни, я просто сажусь на землю. Прямо там, на землю, по-турецки, потому что кровь, душа и остатки достоинства со скоростью молнии утекли из верхней части моего тела, а на их место хлынул адреналин, и теперь у меня кружится голова и слегка подташнивает.

Мне конец?

Потому что Энни «Мой Худший Кошмар» Ли сидит на диване спиной к окну. А ноутбук Энни Ли открыт на журнальном столике перед ней.

И Энни Ли смотрит, как я готовлю бекон с яйцами голым.

14

Нико

Бляяяять.

Она знает? Она издевается надо мной? Она все это время знала? Сложила два и два и поняла, что пищевая химия — чертовски узкая тема? Оттуда была та тирада про «принимай свои решения»?

Да ну нет. Ни черта подобного. Если я что и понял про Энни за те чертовы четыре дня, что мы застряли вместе, так это одно: не существует такой версии Энни — ворчливой, мягкой, дружелюбной, рыдающей или какой угодно еще, — которая упустила бы шанс размазать меня за платный доступ к моему члену.

Мне надо узнать.

Как мне это выяснить?

Потому что мне, видимо, жить надоело, я подползаю ближе к окну.

Я слышу себя через стену, слышу свой академический, напыщенный голос, рассуждающий о свертывании яичных белков. Она не узнает этот голос. Она его никогда не слышала.

— В его члене есть что-то такое, что мне хочется засунуть его в рот, — вдруг заявляет Энни, и я тут же валюсь в пыль под окном, распластываюсь во весь рост и мысленно умираю.

— Рада видеть, что он полностью зажил! — говорит чей-то голос. Чей?

Я закрываю лицо обеими руками и глубоко дышу.

— Кто-то обязан сделать слепок с его члена и выставить его в Лувре, — говорит кто-то еще. Пожилой голос. Прямо как у бабушки. Фу. Льстит, конечно, но… фу.

— На его странной татуировке с удивленной уткой все еще есть пятнышко, — говорит еще один голос. Я тру это место. Та клякса слегка испортила цвет, потому что все заживало как-то криво и покрылось странной коркой. Бедная маленькая кряква.

Кто-то театрально визжит.

— Клянусь, у меня давление подскакивает каждый раз, когда он поворачивается, — говорит еще кто-то. Тоже пожилой голос.

Что это за безумный порноклуб в стиле «Золотых девочек»?

Сейчас происходит слишком много всего. Чересчур много. Я лежу в пыли под окном Энни и слушаю, как она и ее престарелая герлз-банда слюни пускают на мое голое тело и с придыханием рассуждают о моем члене.