— Ладно. В общем, библиотека звучит как безопасное место, где можно и повеселиться. И телик с новыми друзьями. Не знаю, можешь пойти на уроки бачаты или что-то вроде того. Вязать крючком. В Клинтон-Хилле есть классная гончарная студия. Сходить на спокойную прогулку по лесу. Выйти на улицу и потрогать траву, Энни. Сходить в Проспект-парк. В Грин-Вудское кладбище. По-моему, мы только что доказали, что в лесу можно получить неплохой выброс адреналина. Я не буду трахать тебя у дерева, но ты можешь пройтись по бревну или что-то такое. — Я ухмыляюсь, уже не в силах остановиться. — Тебе то бревно понравилось почти так же, как мое…

— Я поняла, Нико, — бормочет она, теперь уже растирая виски.

— Милая. — Я убираю правую руку с руля и тянусь к ней. К черту колено, я сразу кладу ладонь на нежную кожу внутренней стороны ее бедра. Сжимаю татуировку — череп с перекрещенными костями и кинжалом, воткнутым в глазницу, у самого верха бедра, на которую я пялюсь уже четыре чертовых дня. — Просто говорю, у тебя есть выбор. Если будешь держать себя взаперти и не научишься управлять всеми факторами, получишь катастрофическую и нежелательную реакцию.

Она мычит, но не говорит, что она мне не милая, и не убирает мою руку. — Господи, — говорит она. — Тебя слишком много.

— В смысле?

— Ты просто… — она машет рукой в сторону моего тела. — Слишком. Много. Большой. Ты занимаешь столько места в этой машине.

Я бросаю на нее взгляд и подмигиваю. — Я бы и в другом месте занял немало пространства, дорогая.

Энни стукается лбом о стекло.

— Заполнил бы ее целиком, — добавляю я, потому что уже не могу остановиться. — И да, теперь это она.

Я вожу ее на экскурсию по кампусу Дьюка. Стараюсь показать все красиво и интересно. Мы начинаем с Часовни Дьюка — ее устремленные в небо готические шпили будто сошли со страниц сказки. Внутри витражи рассыпают цветные блики по каменному полу, и тишина здесь почти священная. Она запрокидывает голову, разглядывая все вокруг, и я невольно улыбаюсь — это место так действует на всех.

Мы идем по оживленному Западному кампусу, мимо студентов на лужайках и тех, кто мчится с пары на пару. Я веду ее к библиотекам Перкинса и Бостока, показываю стеклянный мост между ними. Но больше всего мне хочется показать ей библиотеку Рубинштейна. Там особый запах — запах самой истории: редкие рукописи, архивы и все такое. Книги, которым сотни лет. Я смотрю, как она проводит татуированным пальцем по корешкам кожаных томов, и ее любопытство сменяется почти благоговением. Я вспоминаю, как точно так же, с тем же трепетом, водил пальцами по ее татуировкам.

Потом мы сворачиваем к садам — еще немного этой щемяще красивой природы. В воздухе висит аромат свежих цветов. Извилистые дорожки ведут мимо прудов с карпами и цветущей сакуры, и на короткий миг, когда рядом никого нет, мир снова сужается до нас двоих — как тогда на лесной поляне, как на смотровой площадке в Голубых горах.

Энни снова опускает свои стены. — Думаю, тихая красота таких мест делает все мягче и проще, — говорит она в пространство. — Здесь меньше шума. Мне легче дышать.

Черт побери, откуда она это все берет? Мне хочется зацеловать ее до потери пульса.

В конце концов мы оказываемся у Научного центра, где находится химический факультет Дьюка. Гладкое современное здание резко отличается от старой готики кампуса, его стеклянные окна отражают свет позднего дня.

— Хочешь зайти и посмотреть, где творится настоящая магия? — спрашиваю я с ухмылкой.

Она смеется. — Конечно, доктор Нико.

— Именно здесь, кстати, и началась история доктора Нико.

Я веду ее внутрь, мимо шумных лабораторий и досок, исписанных сложными формулами. Она останавливается у стенда с научными прорывами. Двумя пальцами — теми, что с пиковой мастью и сердцем — она зависает над схемой молекулярных структур.

Я беру эти два пальца и снова провожу большим по татуировкам. — Мне нравятся вот эти, — признаюсь я.

Она смотрит на мою руку, сжимающую ее ладонь. — Почему? Они же такие маленькие.

— Не знаю. Не могу от них оторваться. Они цепляют. Сердце и пика? Любовь и немного хаоса.

Это вызывает у нее еще одну едва заметную улыбку.

— А что значит PLUM? — спрашиваю я, имея в виду татуировки на костяшках ее другой руки.

— Это прозвище Мэй.

— Почему Слива?

— Детская шутка. Мэй думала, что ненавидит сливы. Говорила, что они на вкус как чеснок.

Я хмурюсь. — Почему?

— Оказалось, кто-то всегда резал фрукты тем же ножом, которым до этого резал чеснок, — смеется она. — А наука что об этом говорит?

Я расплываюсь в улыбке — наконец-то тема по моей части. — В чесноке полно сернистых соединений, например аллицина, которые липнут к поверхностям как липучка. К металлу, пластику, ножам, доскам — ко всему. Они растворяются в жирах, поэтому, прилипнув, легко переходят в следующую еду, особенно в пористую или жирную. Сливы, персики, шоколадный торт — что угодно начинает отдавать чесноком.

Она морщит нос. — Столько всего из моего детства вдруг становится понятным.