— Он такой горячий. Молодец он. Честно, кем бы ни был этот парень, он мой герой, — говорит Энни. — Нашел себе уголок в этом странном закоулке интернета и гребет деньги лопатой.

— Уголок?! — орет одна из бабуль. Я морщусь. — Да какой к черту уголок. Он там все восемь…

Это предел, который я еще могу вынести.

Я отползаю. Прямо до машины. Скользя по траве, как змея. Хватаю пакоджет посреди подъездной дорожки — видимо, в панике я бросил его там.

Я закрываю дверь машины как можно тише.

В тишине у меня звенит в ушах.

Энни Ли не знает.

Энни Ли считает меня горячим.

И… я — герой Энни Ли?

Я что, правда в это верю?

Да. Да, верю.

Не только потому, что она сказала это, не зная, что я слышу, — хотя это тоже важно. От этого все кажется до безумия настоящим. Никакого наигранного поддразнивания, никакой бравады, никаких игр. Просто Энни, ее мнение и ее абсолютно не фильтруемый рот, обсуждающий мой член с толпой пожилых женщин так, будто это национальное достояние.

Но дело не только в этом. А в том, что она сказала мне на смотровой площадке. И в лесу тоже.

Она сказала мне правду. Свою правду. Она не обязана была. Могла отмахнуться, пошутить или свернуть разговор к «Моему кузену Винни», жутким убийствам или индустриальному техно, но не стала. Она впустила меня. Рассказала про свой бардак и свое прошлое, про то, через какое дерьмо прошла после колледжа и как это ее изменило. Я это увидел — рваные края под вуалью. Настоящее под маской.

И ведь это ее обычный способ, да? Каждый день — чуть больше. Не всю историю целиком, не сразу. Но достаточно. Достаточно, чтобы понять: она сознательно мне доверяет.

Я… я, кажется, хочу дать ей то же самое.

Я мог бы оставить это при себе. Мог бы позволить ей и дальше сохнуть по версии меня за камерой, по безликому члену из интернета.

Но в Энни есть что-то, из-за чего мне хочется открыться. Хочется признать это.

Хочется сказать: да, это я. Весь целиком.

Хотя я еще немного хочу над ней поиздеваться.

Смех поднимается у меня в горле сам собой — тихий, непроизвольный. Я сам пугаюсь. Будто он вырвался откуда-то глубже, чем просто шутка.

Я хочу увидеть ее чертовски красивое лицо в тот момент, когда до нее дойдет. Когда она сложит все воедино и поймет, что обсуждала мой член как музейный экспонат. Хочу быть рядом, когда ее глаза распахнутся и у нее замкнет мозг. Хочу увидеть разрушения. Хочу сам стать этими разрушениями.

Потому что Энни — это хаос. Ворчливая, упрямая, гениальная и без фильтра. Но еще и честная. Преданная. Не милая, но добрая в каком-то глубинном, костном смысле, из-за которого кажется, что мир, может, не такое уж сплошное дерьмо.

И я хочу, чтобы она знала меня. Не просто парня, которого когда-то ненавидела. Не только того, кто флиртует, препирается и готовит. Меня.

Неграмотную гориллу-мужика, по которому она пускала слюни в двух разных форматах, сама того не понимая.

Я откидываюсь на сиденье, медленно и широко улыбаясь, чувствуя, как тепло поднимается в груди, будто ему больше некуда деваться.

Ей конец.

Я звоню Мишель, шеф-повару ресторана, говорю, что заеду завтра. Спрашиваю, что она готовит для общего ужина персонала. Сразу еду в продуктовый. Покупаю стейк.

Возвращаюсь к дому. Запираю все двери и плотно задергиваю шторы. Расставляю камеру и свет.

Я начинаю запись.

15

Энни

Нико в очень хорошем настроении. Если честно, вести себя так в такую рань совершенно неприлично.

— Одевайся, милая, — сказал он, колотя в дверь в восемь утра и едва не сбив меня с ног, как только я открыла. — Сегодня мы, черт возьми, будем веселиться.

Теперь я сижу на переднем сиденье машины, все окна открыты, врывается прохладный сладковатый воздух Дарема, а из динамиков орет какой-то кошмарный старый рок. Нико время от времени широко мне улыбается.

Меня это нервирует. И мне немного паршиво. То, что он так счастлив после того, как кто-то за него вступился перед какой-то йогуртной рожей? То, что я сама раньше вела себя с ним так же мерзко, как та йогуртная рожа?

Но он разрушил мою жизнь. Сестра Энни существует из-за него, из-за того, что он начал двенадцать или тринадцать лет назад. Хотя… сбавь злобу, говорит сестра Энни. И еще, продолжает она, за что мне хочется ей врезать, ты не можешь отречься от обетов ради своего горячего врага, который обнимал тебя, пока ты плакала, даже если он и заполнил бы тебя той самой штукой, которую ты на себя намазывала. Я трясу головой. Сколько дней эта стерва еще будет со мной? Считаю. Еще четыре дня.

Четыре дня, когда тебе придется довольствоваться старыми видео NakedReactions.

Я зарываюсь глубже в его толстовку и натягиваю капюшон.

— На завтрак у нас будет мороженое, — говорит он, паркуясь перед современным на вид рестораном.

Я поднимаю глаза на вывеску.

— Ты же был здесь вчера вечером?

— Нет, — бодро отвечает он. — Не получилось.