— Ага. Если это осталось на лезвии, простой водой не смоешь. Мыло помогает, но нужно как следует тереть, потому что сернистые молекулы цепкие. Некоторые верят в трюк с нержавейкой, но по-настоящему помогает только тщательно вымыть нож или взять чистый для фруктов и сладкого.

— Хм. Круто, — говорит она, а потом добавляет: — А какая у тебя та плохая татуировка, о которой Том говорил на пляже?

Я пожимаю плечами и чувствую, как горит шея сзади. — Просто глупая шутка. — Я отхожу, пока она не начала расспрашивать дальше. Вряд ли она смотрит «NakedReactions”, но проверять я не собираюсь.

Чуть позже я как раз рассказываю о занятиях и исследованиях, которыми занимался здесь, когда слышу:

— Это я вижу Николаса Джаннуцци?

Черт. Только не он.

— Вот же урод, — бормочу я себе под нос. Оборачиваюсь, уже напрягшись всем телом. — Привет, Тирни, — выдавливаю я.

К нам неторопливо подходит мужик, чья кожа всегда напоминала мне творог.

— Николас, что ты делаешь в Дареме? Разве ты не должен быть в Нью-Йорке? Поваром на раздаче в оливгардене на Таймс-сквер, да? — Он хихикает над своей дурацкой шуткой.

Я тяжело вздыхаю, смиряясь с неизбежным. Поворачиваюсь к Энни, чтобы представить их, и с удивлением замираю: она на него вообще не смотрит. Она изучает меня, нахмурив тонкие брови. Взволнована.

— Энни, это профессор Дэмиен Тирни. Он был моим научным руководителем целую минуту. — Пока я его не послал. Я смотрю на Тирни, который, как и ожидалось, уже облизывается, глядя на чертовски притягательную женщину рядом со мной. — Тирни, это Энни Ли, моя…

Если потом я разберу этот момент, то пойму, что следующая минута — это хладнокровный силовой ход страшной Энни Ли. За считанные секунды она считывает мой язык тела и тон, анализирует его сальный взгляд и те двадцать слов, что он успел сказать, понимает, что он кусок дерьма, решает, что мне нужна защитница Энни, и выбирает способ — разорвать его в клочья.

— Девушка, — заканчивает она за меня.

От нее будто исходит тихая вибрация опасной энергии. Тирни выглядит разочарованным. Еще сильнее — когда Энни смотрит на его протянутую руку и не берет ее. Вместо этого она смотрит на него сверху вниз, хотя ниже его почти на пятнадцать сантиметров.

— Значит, вы тот самый «бывшая звезда», который застрял в Дьюке на последние сорок лет, — говорит она без тени стыда.

У нас с Тирни одновременно отвисают челюсти.

Похоже, именно в этот момент я слегка влюбляюсь в Энни «Господь Мой И Спаситель» Ли.

Он приходит в себя через пару секунд.

— Мне всего сорок лет, — выдавливает он.

— А, — говорит она. То есть: я знаю, но хотела вас унизить.

Я не выдерживаю. Обнимаю ее за шею и притягиваю к себе. Она берет мою руку, сцепляет наши пальцы и подносит их к губам. От этого поцелуя меня прошивает насквозь.

Тирни моргает.

— Ну и как там в оливгардене на Таймс-сквер? Разогреваешь замороженные хлебные палочки?

У меня все еще горят уши, когда он так со мной говорит, но женщина под моей рукой словно окружила нас силовым полем из ножей и колючей проволоки.

— Вообще-то я постдок, — говорю я. — Работаю с одними из лучших ресторанов в мире.

Он фыркает.

— Ого, послушайте его. Наверное, ты там свой среди кухонных работяг. Забудь!

Стыдно признаться, но это пробивает силовое поле. Я морщусь. Я даже забыл включить свой академический голос — наверное, потому что последние дни провел с человеком из родного города.

Впрочем, уже не важно.

Энни делает шаг вперед.

Тирни — шаг назад.

На секунду мне кажется, что Энни сейчас раскроет челюсти, как змея, и проглотит его целиком. Вместо этого она оскаливается и начинает рвать его на части словами.

— Каково это — сорок лет штамповать одни и те же исследования, на которые никто не ссылается? — шипит она. — Руководить студентами, которые перерастают вас еще до выпуска. Смотреть, как они строят карьеру вашей мечты, пока вы торчите здесь, пересказывая конспекты лекций из девяностых. — Обожаю, что она выбрала именно это десятилетие, чтобы его добить. — Должно быть, отрезвляет. Или вы убедили себя, что пожизненная должность — это синоним значимости.

Тирни будто сдувается, а Энни становится только острее и опаснее.

— Вот, наверное, ваш настоящий научный проект — понять, как оставаться важным, когда мир давно пошел дальше. Но ничего, ваше имя все еще где-то всплывает… пусть даже только в благодарностях. Может, однажды в вашу честь назовут мусорный бак в кампусе. Хотя, скорее всего, тот, что стоит в подвале службы утилизации.

Я что, парю над землей? Я смотрю вниз, проверяя. Потом мне становится жалко этого бедолагу — грустного Дэмиена Тирни — и я притягиваю Энни обратно.

— Убери когти, милая, — шепчу ей на ухо и целую в макушку. — Нам пора, — говорю я Тирни, который выглядит так, будто его только что выпотрошили. — Надеюсь, у вас и дальше будет посредственная жизнь.

Я уводил Энни из здания.

— Нико, — смеется она.

— Это было чертовски горячо, — говорю я, затаскивая ее за угол. — Самое горячее, что я видел в жизни.