— Я ураган из серьезных проблем, — говорю я Нико, который стоит метрах в шести посреди поляны, пьет воду и смотрит прямо на меня. Карие глаза на солнце кажутся светлее.

Он закручивает крышку.

— Энни…

Я перебиваю.

— После школы я пошла вразнос.

— Все так делают, — говорит он, заметно раздраженный. Почему он злится? Он же сам это сказал. — Если отпустить кучу восемнадцатилетних впервые в жизни в свободное плавание, иначе и не будет.

— Но большинство безопасно ограничиваются пивными вечеринками в кампусе. А я делала все это в самом безумном городе на свете. — Я качаю головой. — И после колледжа это не закончилось. Стало только хуже.

Он проводит рукой по волосам.

— Вчера ты выглядела вполне уверенно. По крайней мере сначала.

Я киваю.

— Это ерунда. Обычный вторник в Ист-Виллидж, когда мне был двадцать один. Но, Нико, я попробовала все. Склады, рейвы, клубы, секс-клубы, алкоголь, наркотики. Людей. Сомнительных людей. Компании людей. Компании сомнительных людей.

Он хмурится.

— Типа Марка.

— Марков было много, но он по сравнению с…

Нико поднимает обе руки.

— Все, я понял.

Я откидываю голову на ствол дерева.

— Это стало серьезной проблемой, — тихо говорю я.

На его красивом лице — чистое беспокойство.

— Не в смысле зависимости, а скорее в смысле грустного Питера Пэна. Хотя, может, и зависимость — зависимость делать что угодно, лишь бы мне хотелось, и плевать на остальных. Это было мое слово. Отключаться и просыпаться в постели сестры в два часа дня с каким-то случайным человеком. Встречаться с дилером кокаина ради бесплатного кокаина и бесплатных татуировок, пока он использовал меня как красивое украшение на вечеринках.

Я позволяю Нико увидеть эту уродливую сторону себя, будто лес требует от меня полной честности.

В его глазах появляется понимание. Он начинает догадываться, что случилось вчера. Он ничего не говорит, но слова уже сами льются из меня.

— Однажды ночью — или уже утром, наверное, — я оказалась в квартире какого-то незнакомца в Уильямсбурге, в его гостиной, и вдруг поняла, что человек, с которым я пришла, исчез, и я никого там не знаю. Но мы все были так под веществами, что казались лучшими друзьями.

Даже сквозь эмоциональное притупление мне было странно сидеть, зажатой между незнакомцами на чужом диване, когда солнце начинало подниматься над горизонтом. Я сидела у кого-то на коленях, его рука крепко обнимала меня за талию. Мы спорили о телепатии у близнецов. Безличность этого якобы личного момента резала по живому.

— У меня не было настоящих друзей. Все, кем я себя окружала, были нужны мне для чего-то. Но хуже всего то, что с теми, кто мне правда был дорог — а таких было человека три, и Мэй среди них — я была ужасно, ужасно жестокой.

Мэй находила меня в своей постели, в ванной. Однажды — в холле нашего дома в Чайна-тауне. Я бесконечно пропускала воскресные ужины у родителей. Не пришла на поминовение бабушки, потому что тусовалась до шести утра. Несколько лет подряд не появлялась на мамин день рождения.

Я смотрю на Нико, который ни за что не пропустил бы праздник своей мамы.

— Думаю, тебе это не понять. Ты же золотой мальчик из Бенсонхерста. Лучший выпускник, Дьюк, кандидатская, постдок, теперь… кто знает, чем ты там занимаешься. Явно богатый и успешный…

— Я же говорил, что и сам наделал довольно сомнительных вещей, Энни, — перебивает он.

Я вздыхаю, не желая разрушать этот хрупкий, странный мир лесного перемирия.

— Ладно, — просто говорю я. — В общем, вот они. Некоторые из серьезных проблем Энни Ли.

Я произношу это вслух, и теперь это уже существует вне меня.

Зачем я ему это рассказала? — думаю я. И тут же понимаю, что рада, что рассказала.

Фраза про камень с души звучит избито, но именно так я себя чувствую — здесь, в этом огромном лесу, рядом с этим неприлично красивым мужчиной, который смотрит на меня с искренней заботой. Смотрит так, будто я хрупкая, будто меня нужно беречь, будто я трагически прекрасна. А не гребаный ураган проблем и головная боль. Я улыбаюсь, несмотря на тему разговора, и глубоко выдыхаю.

— Мне стало легче, что я тебе это сказала, — признаюсь я.

Что-то меняется после этих слов. Воздух в этой залитой солнцем поляне густеет, вокруг деревья, цветы, жужжат насекомые. Атмосфера вибрирует, время будто замирает.

Его ответная улыбка мягкая, осторожная, взгляд ленивый, тело расслабленное. И это действует на меня разрушительно — я не могу отвести от него глаз. Когда Нико Джаннуцци стал таким горячим? Это только что случилось? Он вчера купил эту футболку, уже слегка влажную от пота, чтобы она так ложилась на грудь? Которая кажется еще шире, чем пару дней назад, когда я лежала на ней? Она что, выросла, как тесто на расстойке? Мне хочется укусить его за плоть над сердцем. Впиться зубами по-настоящему.

— И что тебя так долго заставляло этим заниматься? — спрашивает он.