Нико сжимает ладонь на изгибе моей талии. Меня будто током прошивает.

— Не знаю, Энни. Мне вот этот нравится, — говорит он, указывая на самую дальнюю миску. — Черный кунжут и кокосовый мед. — Он тянет слова, будто они тают на языке. — Попробуй еще раз, — требует он.

Я беру ложку. Нарочито медленно.

— Как бы ты его описала? — спрашивает он, и голос у него становится ниже.

Я демонстративно облизываю ложку, провожу по ней языком.

Взгляд Нико дичает, намертво прикован к моему рту.

— Сначала чувствуется черный кунжут — глубокий, поджаристый, насыщенный, как тихо сказанная тайна у самых губ. Потом приходит кокос, мягкий и сладкий, обволакивает, как теплое дыхание у основания шеи, смягчая остроту во что-то…

Я не успеваю договорить последнее слово — Нико резко подается вперед. Он накрывает мои губы, его язык скользит внутрь, пробует на вкус — раз, другой, влажно и горячо, по прохладной сладкой липкости, оставшейся от сорбета.

Он тихо стонет.

— Мед, — бормочет он, глядя на меня сверху вниз, пока я стою без дыхания, с гулко стучащей в висках кровью, — делает это, черт возьми, восхитительным.

Мишель возвращается и объявляет, что они с Тео готовят стейки с яйцами для общего обеда персонала.

Нико в полном восторге.

— Помнишь ту реакцию, о которой я рассказывал тебе в Филадельфии? — говорит он.

Мы стоим, прислонившись к стене, пьем черные кунжутные латте, которые нам сделала Мишель, и смотрим, как Тео кладет стейки на гриль.

— Ту, которую Джино использовал для своих чизстейков?

— Ага, — кивает он. — А теперь блиц-опрос. Что ты про нее помнишь?

— Эм… — Я пытаюсь вспомнить разговор нескольких дней назад, хотя больше всего мне запомнилось ощущение, будто меня тогда в том маленьком ресторане вскрыли изнутри. — Очень горячий гриль. Подрумянивание. Никакого пара. И все это дает карамелизацию или что-то вроде?

Он радостно сжимает меня. Я в полном недоумении.

— Близко. Карамелизация происходит, когда нагревают сахара. А эта реакция — когда нагревают сахара вместе с белками.

— В говядине есть сахар?

— Еще как. Природные сахара. То же самое происходит, когда печешь хлеб, потому что в муке есть углеводы, содержащие и сахар, и белки. И с кофейными зернами тоже.

— И нужна высокая температура.

Он кивает, и я почему-то вспоминаю щенка золотистого ретривера.

— Ты права насчет очень горячего гриля. Реакция начинается, когда температура продукта достигает примерно ста семидесяти пяти градусов. Поэтому вареная еда, у которой потолок — сто градусов, никогда не подрумянится. А вот при сильной обжарке, запекании или жарке начинается настоящее безумие.

— И это подрумянивание — хорошо? — уточняю я.

— Подрумянивание — это, черт возьми, вкусно. Вспомни последний отличный стейк, который ты ела. Вспомни его цвет. Он точно не был серым.

Я понимающе киваю.

— И еще, Энни, обрати внимание, как я разложил стейки на расстоянии друг от друга, — добавляет Тео.

Улыбка Нико — чистое самодовольство.

— Помнишь, что я говорил про пар?

— Пар — это плохо.

Его взгляд темнеет от восторга.

— Пар мешает подрумяниваться стейкам. — Он наклоняется ближе, его горячее дыхание касается моего уха. — Зато пар очень, очень хорош, когда речь идет о том, чтобы шлепать что-то розовое.

Удивительно, что я не падаю прямо на пол кухни.

— Я мог бы еще кучу всего рассказать про то, какой жир лучше использовать. Интересно? — продолжает он, как будто не должен мне новые трусики за то, что только что сделал со старыми.

— Не интересно, — слабо выдыхаю я, потому что все мои умственные ресурсы сейчас заняты тем, чтобы представить размер отпечатка ладони Нико на моей заднице.

— Ладно. Ну хотя бы хочешь узнать, как это называется?

— Как что называется? — Я едва дышу. Я вообще потеряла нить разговора.

— Реакция.

— Давай.

— Это называется реакция Майяра, — говорит он, и его глаза сверкают.

— Что?

— Майяр. — Он произносит по буквам.

— Как кряква?

Улыбка, которая расплывается по его лицу, появляется внезапно.

— Только через «и», — говорит он.

Что-то в этом странно цепляет мой мозг.

Нико всматривается в мое лицо, и его улыбка становится еще шире. Господи, как будто прямо на солнце смотришь.

— В общем, — продолжает он, — произносится «май-яр». Это по-французски. Названо в честь французского ученого, химика. Луи Камиль Майяр. — Он коверкает имя с ужасным подобием французского акцента.

Вскоре Тео заканчивает и выкладывает все на большие блюда. Персонал кухни и зала тут же слетается. Мы даем всем набрать себе еду, и только потом наполняем свои тарелки.

Мы выходим в зал и принимаемся за еду.

— Черт возьми, — снова вырывается у меня. — Поразительно, как что-то такое простое и скучное может быть настолько невероятным.