Я подхожу к лестнице, высовываю голову и заглядываю на кухню. Нико один, что-то жарит на плите — скорее всего, бекон. Я быстро осматриваюсь и замечаю только одну кружку рядом с ним. Решаю, что можно спускаться… в толстовке Нико, в одних трусах и больше ни в чем. К черту Сестру Энни.

— Привет, — зову я.

Нико оборачивается. Долго меня разглядывает. Его взгляд становится ленивым, и я позволяю себе насладиться этим секунду, прежде чем иду к кофемашине.

Когда я поворачиваюсь, он все еще смотрит на мои ноги. Наконец что-то бормочет, качает головой и возвращается к готовке.

— Клэр все еще здесь? — спрашиваю я.

— Ты что-то слишком много думаешь о Клэр, — говорит он, не глядя на меня.

— Это ты слишком много думаешь о Клэр, — напоминаю я.

— Я думаю о Клэр, — бормочет он недоверчиво, снова качая головой. Удивительно, что за последние четыре дня у него шея не отвалилась из-за меня.

— Так что? — настаиваю я, подходя ближе и облокачиваясь на столешницу рядом с плитой.

Нико кладет лопатку. Подходит ко мне, хватает свою толстовку за шнурки, наматывает их на кулак и подтягивает меня к себе. Останавливается на полпути и заглядывает в широкий вырез воротника.

Мое тело вспыхивает. Во рту пересыхает.

Он облизывает губы.

— Если бы Клэр была здесь, с твоей стороны было бы довольно нагло спускаться ко мне в одной моей толстовке.

Я вздрагиваю. Он не неправ.

Он отпускает шнурки и возвращается к плите.

— Ты же знаешь, что она сюда так и не приходила, милая.

— Я тебе не милая, — слабо говорю я, сильнее опираясь на столешницу.

Он усмехается.

— А ведешь себя так, будто вся моя кухня от тебя пострадала.

Я медленно моргаю, почему-то шокированная такой фразой от капитана нашей школьной олимпиады по науке.

Нико двигается по кухне с той же уверенностью, с какой только что заглядывал мне в вырез.

— Нам ехать до Дарема около трех часов. По дороге будут отличные… леса. Можно немного прогуляться.

Я хмурюсь.

— Это называется поход, вообще-то.

— По какой-то причине у меня ощущение, что для тебя слово «поход» звучит как удаление зуба без наркоза.

Он не ошибается. Я ему этого не говорю.

— Ладно. Тогда самая ровная прогулка по лесу.

Он ухмыляется.

— А потом у нас целый свободный день в Дареме. Хочешь, покажу места, где я раньше зависал? Там еще можно посмотреть на красиво-печальную природу в лесу Дьюк.

Я едва сдерживаю смешок из-за его «красиво-печальной природы», а потом понимаю, что впервые мне не хочется его убить за бруклинский акцент.

Возможно, это как-то связано с той самой красиво-печальной природой, которую он показывал мне на дороге Блу-Ридж, когда почти молчал и вез меня сквозь горные пейзажи — синие, зеленые, фиолетовые и розовые оттенки за окном машины. Нико, внимательный, как часовой, следит за дорогой и краем глаза за мной, ловя мою реакцию. Потом смотровая площадка. Он чертовски красив в угасающем свете солнца и подступающей луне. Такой спокойный, надежный, сильный, что мне захотелось отдать ему часть себя. Это чувство появилось само, просто потому что рядом с ним вдруг стало безопасно. Вокруг запахи прохладного ветра, дыма, сырости, земли, а потом меня укутывает особенно родной и теплый запах его толстовки.

Странно было чувствовать себя завернутой в Нико, моего злейшего врага. Его руки, его одежда, его тело. Мне не хочется исчезнуть.

— Есть еще библиотека, которую я хочу тебе показать, она тоже по-своему печально-красивая. Рубенштейн, — продолжает он. — Там редкие книги и всякое такое, и внутри есть готический читальный зал.

— Комната, где читают готы? — спрашиваю я.

— Готика, вообще-то.

Я мычу.

— И в лесу Дьюк тоже можно хорошо погулять. Побродим немного.

— Еще больше красиво-печальной природы, — говорю я, улыбаясь своей кружке кофе.

Он перестает готовить и смотрит на меня. Его лицо на секунду смягчается, потом появляется ухмылка.

— Ты такая красивая, когда улыбаешься, Энни.

Я нарочито хмурюсь и закатываю глаза, чтобы скрыть тепло, разливающееся по рукам и ногам.

Он запрокидывает голову и смеется.

— В общем, звучит нормально?

Он пододвигает ко мне тарелку. Бекон с яйцами можно назвать банальным завтраком, но этот выглядит как пища богов, словно его место среди роскошных яств. Золотистый хлеб, фрукты цвета драгоценных камней, сливки через край — и рядом бекон с яйцами Нико.

И тут внезапно появляется Сестра Энни, трясет меня за плечи. Сердце падает вниз, когда она заставляет меня вспомнить.

— Я не хочу доставлять тебе неудобства.

Его брови хмурятся.

Продолжай, подталкивает Сестра Энни.

— И прости за вчерашнее. За то, что заставила тебя уехать. Я знаю, ты хотел остаться, и мне неловко, что из-за меня тебе пришлось уехать домой.

Нико склоняет голову и смотрит на меня тем самым взглядом, будто пытается разгадать.