— И как ты тогда столько успела сделать? — спрашивает кто-то.

Она пожимает плечами, изображая беззаботность, но я уже вижу, что это напускное.

— Мы какое-то время встречались.

Все смотрят на нее с восхищением.

Энни замечает нас, переводит взгляд с меня на Клэр.

— Привет, — просто говорит она. — Как прошло?

— Отлично, — улыбается Клэр. — Обожаю этого парня, — добавляет она, толкая меня плечом.

— Отлично, — отвечает Энни с улыбкой, глядя куда угодно, только не на меня.

Отлично.

Марк наконец приносит мне выпить. Как это бывает на вечеринках, люди то сходятся, то расходятся, компании дробятся и собираются заново, кто-то делится затяжками, кто-то — сомнительными решениями. В конце концов я устраиваюсь на диване через весь зал, чтобы держать Энни в поле зрения.

И вот она.

В центре внимания, будто для этого рождена, хотя здесь не знает ни души. Вокруг нее круг людей, ловящих каждое слово, пока она учит их какой-то игре на выпивку, где есть ложь, интриги, крики и такие изменения правил, которые вообще-то должны быть запрещены. Через несколько минут она уже управляет хаосом — разоблачает блеф, назначает штрафные, втягивает стеснительных в игру и превращает весь зал в безумную вечеринку. Смех вокруг нее накатывает волнами, таким, от которого коллеги цепляются друг за друга, как старые друзья.

Среди этого грохота смеха и шуточной толкотни я сижу ошарашенный.

Энни не шумная хохотушка и не легкомысленная болтушка. Ни за что. Она шумная, но сдержанно-ироничная, саркастичная, остроумная. У нее сухое чувство юмора. Она не скачет от компании к компании — люди сами тянутся к ней.

Энни разговаривает со всеми так, будто у них уже есть общая тайна, будто она перебрасывается колкостями с давним другом. Она мгновенно считывает человека и выдает ровно нужную дозу поддразнивания — от мягкого намека до полного, беспощадного разноса, если понимает, что ты выдержишь. И каким-то образом всегда попадает в точку, заставляя чувствовать, будто вы знакомы вечность.

Тринадцать лет назад она, видимо, решила, что я выдержу удар на полной мощности. Но тогда ставки были ниже. Мы были детьми. И я «подставил ее», так что, возможно, получил именно ту версию раненой Энни Ли, которая била первой, когда чувствовала угрозу.

Как бы там ни было, ее здесь обожают и хотят попасть в ее орбиту. Всем хочется быть с ней на одной волне. Потому что это настоящая Энни — то, как она держится, как говорит, — это не спектакль. И вдруг я понимаю: эта сторона Энни — не маска. Не броня. Это просто еще один слой ее личности. Все так же острый, все такой же настоящий.

И в тот момент, когда я вижу, как она улыбается Марку, до меня вдруг доходит, что со мной происходит. К черту всех остальных — я выигрываю эту гонку. Потому что, как бы дружелюбна она ни была, внутрь никого не пускает. По-настоящему внутрь. К настоящей Энни Ли. Кроме, черт возьми, меня. Она показала это мне. Не все, но часть. А часть — это больше, чем есть у всех этих неудачников. Ворчливая Энни Ли, будто вечно с кислым лицом. Преданная, защищающая Энни Ли. Сексуальная, горячая Энни Ли. Ироничная, веселая, общительная Энни Ли. А еще мягкая, ранимая, поэтичная Энни Ли. Те стороны, которые она, кажется, всю жизнь оберегает. Может, чуть надломленная. Она позволила мне увидеть, как плачет. Я держал ее, когда она плакала. Она носит мой худи как броню.

К черту Марка — только я это заслужил.

Меня втягивают в разговор с кухонными ребятами о ресторанной жизни в Эшвилле. О том, сколько здесь появилось отличных пивоварен и как город стал настоящей пивной точкой на карте. Они заходят за бар и дают мне попробовать по глотку разного пива, но я за рулем, так что не разгоняюсь.

Краем глаза я замечаю, что у бара остались только она и этот чертов Марк. Они сидят друг напротив друга, колени почти соприкасаются. Пока я уговариваю себя не нестись туда, Марк достает что-то из кармана. Пакетик. Он высыпает на стойку дорожки белого порошка, достает карту из кошелька и начинает делить.

Энни замирает. Деревенеет. Вся ее осанка становится неправильной.

Она смотрит на дорожки. На Марка. Он наклоняется ближе, принимая ее взгляд за интерес. Она снова смотрит на порошок. Снова на него. Он подвигает стул ближе, и она оказывается почти у него между колен.

Ее взгляд начинает метаться по залу, будто она что-то ищет. И я с потрясением понимаю — она ищет меня.

Наконец ее глаза находят мои, и будто натягивается невидимая нить. Тугая. Напряженная. Что-то не так. У нее то же выражение лица, что было на той стоянке, когда я вытащил ее из машины. Она выглядит так, будто сейчас заплачет.

И тут к моему боку вклинивается Клэр. Кладет руку мне на бедро.

— Привет, здоровяк, — говорит она. Она пьяна. Я чувствую запах алкоголя — она слишком близко.

Я все еще смотрю на Энни. Ее взгляд перескакивает на Клэр — и нить обрывается. Лопается.