Энни вдруг вскакивает, будто не может усидеть, будто ей нужно двигаться, будто ей стало тесно в этом костюме, который она носит. Я тоже поднимаюсь. Мы стоим рядом и смотрим вперед, и слышен только ветер, наше ровное дыхание и тихое, невысказанное понимание, что здесь происходит что-то важное. Что-то большее, чем дорога, большее, чем горы, большее, чем наша взаимная ненависть. Больше, чем школа. Что-то изменилось. Что-то усложнилось. Что-то открылось. Сейчас есть только Энни Ли — красивая, ворчливая писательница, и Нико Джаннуцци, химик из фильмов для взрослых, двое умных, странных детей из Бенсонхерста, которые вроде как ненавидят друг друга.

Она ежится от ветра, и я, не задумываясь, стягиваю худи и натягиваю ей через голову, касаясь руками мягкого шелка ее хвоста. Она поднимает на меня удивленный взгляд, и на мгновение мы оба молчим.

Мы стоим плечом к плечу, и тишина между нами густая, наполненная этим странным невысказанным чувством. Ветер треплет ее волосы, я опускаю взгляд. Слышу, как у нее перехватывает дыхание. Я ищу ее глаза. Она не двигается. Я тоже. Мир будто сужается, бескрайние горы исчезают, остается только пространство между нами, шелест листьев и далекий стрекот сверчков.

Потом она тихо выдыхает, дрожа, и отворачивается, разрывая наваждение. Так лучше, но мне тяжело, и я чуть отступаю, позволяя моменту ускользнуть. Она едва заметно, понимающе улыбается, плечи расслаблены. Небо темнеет, загораются первые звезды, и мы молча идем обратно к машине.

Сложно? Слишком сложно? Сейчас мне не нужно ни того ни другого. Но теперь я понимаю. После этой дороги — понимаю. Что-то настолько красиво сложное, что от этого хочется плакать.

10

Нико

Я сразу сворачиваю на парковку — возражения не принимаются. Потому что по какой-то безумной причине мне хочется провести время с Энни «мой худший кошмар, но и самая горячая фантазия» Ли.

Она выныривает из своей книжной норы, когда я глушу мотор. С тех пор как мы съехали с Блу-Ридж-Парквей, мы почти не разговаривали. Кажется, оба боялись разрушить хрупкий пузырь негласного перемирия.

— Мы где?

Я смотрю на нее.

Она часто моргает.

— Эшвилл. Нам надо поесть, так что мы у ресторана, который хотел, чтобы я заглянул.

Ее взгляд мечется по сторонам, как у перепуганного крольчонка. В ее поведении что-то меняется, но я не могу подобрать новое прилагательное. И вдруг она это прячет, будто я слышу лязг опускающихся стен — она что-то решает. Смотрит на меня.

— Классно, — говорит она, и на этом все.

Мы выходим из машины и встречаемся у капота. На ней все еще мое затертое худи из Дьюка, в котором она утонула на смотровой площадке. Татуировки на кистях и пальцах выглядывают из растянутых рукавов, мягкая серая ткань резко контрастирует с темными рисунками на ее открытых ногах. Она вытаскивает волосы из резинки, и шелковая волна рассыпается по спине и капюшону.

Я замираю на месте.

— Тебе отдать? — спрашивает она.

Я щурюсь, пытаясь понять, о чем она. Ноги? Да, хочу. Вокруг меня. Или на мне. Снова. Без одежды было бы еще лучше. Но я не привередлив. Волосы? Намотать на кулак.

— Худи, — уточняет она, к счастью.

— Ни за что, — отвечаю я.

После этого Энни будто еще глубже прячется в него, утыкая подбородок в ворот и засовывая руки в карман. Мне хочется вытащить ее ладонь и держать, провести пальцем по татуировкам, но я не собираюсь ломать новую броню, которую она соорудила из моего дурацкого худи. Я тоже засовываю руки в карманы.

— Пойдем.

— Извините, кухня закрывается через пять минут, — говорит хостес, когда мы заходим.

— Я Нико Джаннуцци из Нью-Йоркского университета, — говорю я. — Клэр меня ждет.

Клэр — шеф этого места. Я ею горжусь. Мы познакомились сто лет назад, когда она работала су-шефом в одном нью-йоркском ресторане. Однажды переспали. В начале месяца мы переписывались, когда я планировал поездку, и из сообщений намекала на… продолжение встречи. Но, если честно, я о ней ни разу не вспомнил до этой секунды. И, вероятно, виновата в этом женщина, стоящая рядом.

Похоже, я просчитался.

— В таком случае можете сесть у бара. Я скажу ей, что вы пришли, — говорит хостес.

Я пропускаю Энни вперед, и она с привычной легкостью запрыгивает на барный стул. Я вижу, как она надевает костюм. Это немного пугает. Та мягкая Энни Ли исчезла — передо мной кто-то другой. Она вооружилась и готова к бою.

Подходит бармен — высокий, симпатичный, весь в татуировках, не меньше, чем у Энни. И во мне снова поднимается желание оскалиться и колотить себя в грудь, как горилла.

Энни смотрит на него особым взглядом, с хитрой, понимающей улыбкой, предназначенной только для него, но заряд намека и химия такие сильные, что любой натурал, любая лесбиянка и любой бисексуал в радиусе километра готовы рухнуть на колени.

Он быстро берет себя в руки.