Я сдержал рык и потер виски.

— Прости, что веду себя как последний идиот. И не только сегодня. Почти всегда.

Она немного расслабилась.

— Можно задать вопрос?

Я знал, что последует дальше. Тот самый неизбежный вопрос, на который я не хотел отвечать. Но она имела право знать.

— Как давно ты можешь…

— Ходить? — Это трудно назвать ходьбой. Скорее как будто я пытаюсь идти на ходулях с завязанными глазами.

Она кивнула.

— Пару недель. То получается, то нет. Я занимаюсь этим на реабилитации. Иногда тело решает меня слушаться, а иногда я не могу выбраться из коляски.

Тепло и легкое давление обвили мою руку. Я опустил взгляд и увидел, что Брук сжимает мою ладонь.

— Ты можешь мне доверять. Я никому не скажу.

Потому что ей нужны деньги. Не потому что я ей нравлюсь. Мне нельзя об этом забывать.

— Врачи считают, что это предел. Дальше — только поддерживающая терапия. Я не хочу напрасно вселять надежду.

Брук наклонила голову набок, как любопытный щенок.

— Почему? Надежда — это прекрасно.

— Потому что я слышал, как Кристиан молился, когда я лежал в коме, — выпалил я. — Не могу объяснить, но я помню его голос. Мой брат не из тех, кто молится, но он просил о чуде. Лучше промолчать, чем дать надежду и разбить ее, если я не восстановлюсь.

— Но это же тяжкое бремя, — тихо сказала она. Ее рука все еще лежала в моей, и мне было чертовски хорошо.

— Я должен был погибнуть, Брук. Сразу, на месте. Но не погиб. Потом я не должен был очнуться в больнице, но очнулся. А потом я жалел, что не умер тогда, на арене. Мне прочили паралич всех конечностей на всю жизнь, но этого не случилось. Руки не должны были работать, но они работают. Мне говорили, что я останусь парализованным ниже пояса — и это так. Это не приговор по принципу «все или ничего». Частичная подвижность ничего не меняет. Все, чего я добился, может исчезнуть завтра. Я не могу вечно ждать чуда. С меня хватит.

Ее голубые глаза были мягкими, как небо в сумерках.

— Можно тебя обнять?

Я совсем не ожидал этого вопроса.

— Зачем?

— Мне кажется, тебя давно никто не обнимал. А раз уж мы храним тайны, одной больше — одной меньше. К тому же я люблю закреплять примирение объятиями. Это как печать прощения.

Я несколько секунд смотрел на ее озаренное надеждой лицо, потом повернулся к ней на диване и раскрыл руку.

— Иди сюда, Солнышко.

Брук рассмеялась и подвинулась ближе.

Она не ограничилась быстрым объятием сбоку. Нет. Она обвила меня руками и положила голову мне на грудь.

— Ну что? Разве не стало легче?

Я обнял ее обеими руками и крепко прижал к себе.

— Да. — Я тяжело выдохнул. — Хорошо.

И мне совсем не хотелось ее отпускать.

Кухня была затянута дымом, а пожарная сигнализация пронзительно визжала.

— Кого ты тут, черт возьми, убиваешь?

Что бы то ни было, пахнет отвратительно.

Брук размахивала прихватками у дверцы духовки, пытаясь разогнать дым.

— Я решила закоптить грудинку. Но она ужасно дорогая. Поэтому я купила полкило фарша и слепила из него грудинку. Ну они же обе из коровы. Будет отлично! Думаю, дым — это хороший знак.

Я замер.

— Подожди. Что? Грудинку коптят, минимум, двенадцать часов. И точно не в духовке.

— Я знаю, — сказала она, закашлявшись. — Поэтому я выкрутила температуру на максимум, чтобы приготовилось быстрее.

— На сколько… — Я осекся, глянув на дисплей. — Пятьсот градусов?! Господи, ты сейчас спалишь мой дом. Выключай эту чертову духовку. Я вообще не знал, что она так разогревается.

Я прокатился через кухню, выхватил у нее прихватку.

— Открой входную дверь и достань напольный вентилятор из шкафа в коридоре.

Я рванул дверцу духовки и поморщился, когда наружу повалил густой дым. На ощупь нашел противень, вытащил его, подкатился к раковине и швырнул внутрь. Обугленный комок посередине напоминал окаменевшего хомяка.

Брук вернулась, поставила вентилятор на столешницу и включила его.

Я посмотрел на часы. Без пятнадцати семь. Худшее в жизни на ранчо — сюда не заказать чертову пиццу. Мы за пределами зоны доставки всех городских ресторанов.

— У нас есть что-нибудь для бутербродов? — спросил я.

— Завтра едем за продуктами. Последний хлеб мы доели в обед.

В морозилке лежали готовые ужины для микроволновки, но я бы предпочел съесть тот уголь из раковины.

Сегодня семейный ужин у моих родителей. Я мог бы написать маме, попросить отложить две порции и отправить Брук за ними.

Но мне бы было паршиво.

— Может, съездим в город? — спросила Брук. — Уже поздновато, не знаю, что еще открыто. Можно в Buc-ee’s, но ты, наверное, ненавидишь толпы. Там всегда битком.