Стоя здесь, я понимала: я зашла уже так далеко, что ни в одном варианте будущего мне не удастся сохранить одновременно и гордость, и сердце, и сестру. Если Элла узнает — нам конец. Я знала это с того самого момента, как Хантер впервые посмотрел на меня так, будто хотел чего-то большего. Я всегда думала, что это и есть та самая черта, та единственная потеря, которую я не переживу.

Но сейчас, глядя на лицо Эллы и на то, как она ждет моего ответа, я осознала: на самом деле я боялась потерять саму себя. Не ту версию меня, с которой всем вокруг было удобно, а ту, что принадлежала только мне одной.

Я кожей чувствовала руки Хантера, хоть нас и разделяли часы пути и граница штата. Чувствовала призрачную хватку его пальцев на своих бедрах, отголосок его смеха в голове, дурманящий жар его взгляда — так смотрят на первый рассвет после долгой зимы. Я понимала, как просто было бы ему позвонить, как естественно — впустить его в свою жизнь, и как отчаянно мне хотелось быть желанной.

Я хотела его сильнее, чем когда-либо хотела что-либо в этой жизни, и меня до смерти пугало то, что это значило.

— Я что-нибудь придумаю, — бросила я, поднимаясь и пересекая комнату, чтобы забрать свою сумку. — Все нормально.

Но ничего не было нормально.

Глава 18Хантер

Работа сегодня была сущим адом.

Дело не только в жаре, хотя воздух лип к коже, как сироп, и любая задача казалась вдвое тяжелее. Изгородь вдоль восточной границы ранчо снова снесло, и к рассвету стадо едва не дошло до реки, прежде чем кто-то спохватился.

Половину утра я протащился по грязи, кроя матом упрямых коров и пытаясь не сорваться, пока Маккой травил самые тупые шутки, что я слышал в жизни.

К тому времени как я привел себя в порядок, все тело ныло, а настроение было под стать — паршивее некуда.

Вот почему я оказался здесь.

Я вошел в дом, и густая, пыльная тишина ударила мне прямо в грудь. Угасающий солнечный свет пробивался сквозь занавешенные окна, растекаясь по черновому полу и аккуратным стопкам пиломатериалов, которые я оставил здесь на прошлой неделе.

Я не притрагивался к работе несколько месяцев, но сегодня мне это было нужно настолько, что я даже не раздумывал, стоит ли тратить время на дорогу. Я продолжил с того места, где остановился: подгонял, пилил, отмерял, позволяя этому шуму и монотонному скрежету вытеснить все остальное. Когда я почувствовал, как усталость по-настоящему наливает мышцы, я уже перестал думать о Маккое, о скоте и обо всем прочем.

Обо всем, кроме нее.

Пот катился по спине, пропитывая футболку, но я не потрудился его вытереть. Просто продолжал вкалывать. Для этого и нужно было это место. Чтобы не думать, не чувствовать. Просто работа, которая вытянет все силы, пока я не забуду обо всем на свете.

Вот только это было гребаным враньем.

О чем бы я ни думал, вбивая каждый гвоздь, отмеряя и обрезая каждую доску, — я думал о ней. Я представлял ее здесь, слышал, как ее смех отражается от этих недостроенных стен, видел, как она стоит на кухне и колдует над очередным кулинарным шедевром.

Дом пока состоял из одних «костей», и я ненавидел то, что приехал сюда выбить ее из головы тяжелым трудом, а вместо этого каждая прибитая стойка и каждая уложенная доска делали все только хуже. Дом становился все более «ее», пока я не перестал видеть хоть одну готовую комнату, где не стояла бы она.

Телефон лежал на шатких козлах рядом. Я поглядывал на него каждые несколько минут. Мэгги уехала в Алабаму в пятницу, и с тех пор от нее не было ни слуха, ни духа.

Я убеждал себя, что она занята. Что она погрязла в предсвадебной суете, разбираясь с родителями и сестрой. Я почти верил в это, но каждый раз, когда я смотрел на чертов телефон, тишина грызла меня все сильнее.

Я писал ей каждый день с тех пор, как она уехала. Просто узнавал как дела, блядь, просто скучал по ней, но она не ответила ни на одно сообщение.

Первые пару раз это меня не задевало. Я почти слышал ее голос в голове, поддразнивающий меня за навязчивость. Представлял, как она валяется на своей детской кровати, забросив телефон куда-то под груду одежды и того бардака, что она устроила в чемодане. Я говорил себе, что все в порядке.

Но на второй день тишина начала давить. Черт, на третий день я уже вовсю набирал сообщения и удалял их, даже не нажав «отправить».

Она сказала, что уедет на выходные, но это было четыре дня назад.

Я знал, что возвращение туда дается ей нелегко, даже если она в этом никогда не признается. Я представлял ее в том доме, в окружении всех тех причин, по которым она когда-то сбежала, видел, как ей приходится стискивать зубы и мило улыбаться. Я точно знал, как она выглядит: спина прямая, губы сжаты, ни за что не покажет, что у нее на душе.

Ей не место в таком доме. Никогда не было места.