— Прости, Мэгс. Знаю, это внезапно, но мне нужно выйти из сделки до свадьбы. На рынке жилья сейчас творится черт знает что, да и мне вообще нет смысла там числиться. — Она тараторила, явно заучив этот текст заранее. — Тот парень, с которым работает Дин, предположил, что ты могла бы рефинансировать кредит на себя и убрать мое имя. Тогда пекарня будет только твоей.

Я шумно выдохнула, но не могла пошевелить ни единым мускулом. Внутри что-то с грохотом разбилось, разлетевшись на сотни острых осколков, которые уже не собрать, но снаружи я просто окаменела.

Только моей.

Она произнесла это так, будто делала мне одолжение.

Я попыталась вдохнуть, вспоминая, как утренний свет падает на плитку в пекарне, и как тепло от печей заставляет воздух дрожать даже в самый морозный день в Теннесси. Я думала о том, как строила все это с нуля, как ночь за ночью оттирала каждый сантиметр, как задерживалась допоздна, сама расписывая меловые вывески, потому что не могла позволить себе нанять кого-то другого.

Это был наш общий план, но все, что сделала Элла, — это пошла в банк и стала поручителем.

Всего-то. Один поход в банк, одна подпись, ее имя на бумаге.

Она ни разу не стояла у печи перед рассветом целый месяц кряду. Ни разу не работала в зале до такой ломоты в ногах, что проклинала каждый шаг по лестнице в нашу квартиру. Квартиру, за которую платила я.

Она ни на секунду не задумалась об этом, когда уезжала из Теннесси. Не внесла ни одного платежа по кредиту и, уезжая, плевать хотела на то, справлюсь я или нет.

Я вцепилась в подоконник так сильно, что пальцы онемели, но только это удерживало меня от того, чтобы не взорваться. Я слышала, как она сидит на кровати, ожидая ответа, но я не могла выдавить ни слова. Не здесь. Не сейчас. Не тогда, когда стены этой комнаты уже давили мне на плечи с такой силой, что, казалось, вот-вот сломают.

Она осторожно провела ладонями по покрывалу, ее голос стал мягким, вкрадчивым:

— Ты же сможешь вносить платежи, да? Я не хочу, чтобы ты думала, будто я тебя выставляю. Просто... сейчас самое подходящее время, Мэгс. Ты любишь это место, а я — нет.

Я презрительно фыркнула, и она тут же выпрямилась.

— Тебе не обязательно решать прямо сейчас.

— Но я должна со всем разобраться до свадьбы? До которой осталось всего несколько недель? — Сдерживать ярость в голосе больше не получалось. — Это не так просто — взять и переписать все на меня. Я не уверена, что у меня хватит залога и оборотных средств, чтобы вытянуть это в одиночку. — Слова посыпались из меня прежде, чем я успела их остановить.

— Попроси отца. — Ее тон был осторожным, отрепетированным. — Я знаю, он поможет.

В комнате нечем было дышать, повсюду витал едва уловимый аромат маминых духов, пропитавший этот дом насквозь. Я смотрела на сестру и пыталась разглядеть в ней ту девчонку, которой когда-то поклонялась. Ту, что учила меня плести французские косы и тайком таскала пиво к батуту, где мы под звездами планировали нашу жизнь вдали отсюда.

Но передо мной сидел чужой человек.

Мне хотелось сказать что-то, что ранило бы ее в самое сердце. Хотелось крикнуть, что я так и не простила ее за то, что она бросила меня в Теннесси. И что никогда не прощу за то, что она забрала Хантера, прекрасно зная, что я к нему чувствую.

Она знала, но все равно это сделала.

Гнев схлынул, оставив после себя нечто куда более страшное. Она ведь знала, от чего мы бежали в Теннесси. Знала, чего нам стоило вырваться из-под этого гнета — от родителей, от отца, от всей этой удушающей жизни, что шла с ними в комплекте.

Она знала: любовь в понимании нашего отца — это долг, который нужно отрабатывать, а не дар. И все равно она просила меня снова войти в ту же дверь и вручить ему ключи от единственной вещи, которую я создала сама.

От единственной вещи, которую я любила.

Я так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладони. Эта боль помогла мне прийти в себя прежде, чем я ляпнула то, о чем пожалею. Мне хотелось схватить ключи и гнать без оглядки обратно в Теннесси. В пекарню, в свою квартиру и, черт возьми, к Хантеру.

Хотелось прийти к нему и позволить ему сжечь этот мир своими руками, чтобы все это перестало иметь значение.

Но это и была ловушка, верно?

Потребность в нем — она одновременно опустошала меня и наполняла до краев, и этого всегда хватало, чтобы я возвращалась снова и снова. Я ненавидела то, как идеально вписываюсь в его объятия, как чувствую себя дома, когда я с ним, как мое тело уже выучило каждое его прикосновение. Я ненавидела, что с того самого дня на родео мне становилось все труднее помнить, почему я не должна просто позволить себе упасть.

Но даже это было ложью. Конечно, я помнила.

Я вспоминала об этом каждый раз, когда звонила Элла. Каждый раз, когда представляла лица родителей, узнай они правду. Каждый раз, когда стояла за прилавком пекарни и гадала, видят ли жители Уиллоу-Гроув меня насквозь. Знают ли они, что я из тех женщин, что без зазрения совести трахаются с бывшими своих сестер, не думая о том, кому будет больно. Я помнила об этом каждый раз, когда Броди присылал мне милые и искренние сообщения, а я не могла думать ни о ком, кроме Хантера.