Закинув сумку на плечо, я пошла по треснувшим камням дорожки. Гортензии разрослись, превратившись в пышные синие и розовые шары, которые заполонили проход и, казалось, вот-вот проглотят все крыльцо. Поднимаясь по ступеням, мне пришлось продираться сквозь них.

Я замерла у входной двери, пытаясь убедить себя, что имею право здесь находиться, что это все еще мой дом. На мгновение я представила себя маленькой: как влетаю на крыльцо после школы, хлопаю сетчатой дверью и кричу «привет» маме, а потом пулей несусь обратно во двор, находя на земле ту радость, которой не было в доме.

Постучала по дереву и тут же возненавидела себя за это. Кто в здравом уме стучится в дверь дома, где вырос?

Эхо прозвучало резко и пусто в густом летнем воздухе. Я уже была готова развернуться, добежать до пикапа и просто гнать куда глаза глядят. Но не успела я опомниться, как дверь распахнулась и на пороге появилась мать.

Она выглядела почти так же, как в мой прошлый приезд, только время начало проступать морщинками на лице и сединой в волосах, которую ей не удалось до конца скрыть. В ней по-прежнему чувствовалась та элегантность, которую она умела сохранять при любых обстоятельствах: отглаженные брюки, блузка без рукавов, жемчуг у воротничка.

Раньше все говорили, что я — ее копия, но я видела только различия. Ее кожа была бледной и безупречной, моя — тронута загаром и россыпью веснушек. Ее волосы лежали волосок к волоску, мои — растрепались и спутались от ветра из открытых окон машины. Но больше всего о том, насколько мы разные, говорил ее взгляд, когда она меня рассматривала.

— А вот и наша девочка, — сказала она, открывая дверь шире. — Быстро ты доехала.

— Ага. — Я кивнула и переступила порог, чувствуя, как ее взгляд сканирует меня, словно отмечая галочки в списке.

— Выглядишь уставшей, — сказала она, и хоть тон ее был мягким, слова ужалили. — Ты останавливалась пообедать или гнала без передышки?

— Гнала. Хотела приехать до темноты. — Я попыталась улыбнуться, но слишком хорошо знала мать: она видела меня насквозь. — Цветы в этом году просто чудесные.

— Мне нравится их оттенок. Я стараюсь, чтобы дом выглядел безупречно к свадьбе Эллы. — Ее улыбка была хрупкой по краям, но она несла ее с достоинством, как и все остальное, что когда-либо доводила в этом доме до фальшивого совершенства.

Я пошла за ней через холл. Все выглядело в точности так же, как всегда. Стены были увешаны семейными снимками, на которых мы вчетвером казались воплощением идеальной семьи. Но чем дальше я проходила, тем меньше в этом было идеала. Глаз цеплялся за каждую мелочь, за каждый изъян, которые я приучила себя не замечать, пока росла здесь. На антикварном серванте под фотографиями все еще виднелась царапина — след от бутылки, которую швырнул отец, когда мы с Эллой были совсем девчонками.

В ту ночь мама узнала, что он годами ей изменял.

Никто никогда об этом не заговаривал. Мы вообще никогда не обсуждали это дерьмо, но я нет-нет да и задавалась вопросом: почему мама так и не отдала сервант в ремонт? В глубине души мне казалось, что она хранит этот след как напоминание о его поступке — как единственную вещь в этом месте, которую не удалось подлатать улыбкой или закрасить поверх памяти.

Голоса послышались еще до того, как мы вошли в малую гостиную. Завернув за угол, я увидела отца — он сидел на своем привычном месте. Элла устроилась на диване, перебирая стопку лоскутков — видимо, образцы ткани, — а рядом сидел Дин, не отрывая глаз от матча, пока она что-то говорила.

— А вот и она, — произнес отец, подняв на меня глаза.

Тепло, разлившееся в груди от звука его голоса, невозможно объяснить тому, кто не рос в этом доме. Я так и не научилась не любить его за то, чем он не являлся. И за то, кем он был на самом деле.

В руке он сжимал пузатый стакан с виски. Запах скотча доносился до самого порога — такой сильный и знакомый, что у меня свело челюсть.

— Вот и я. — Я пожала плечами, и тут Элла вскочила с дивана и чуть не снесла меня с ног.

Она всегда была на голову выше, и когда она меня обняла, я уткнулась лицом ей в грудь. Она стиснула меня в объятиях, и на секунду я забыла и о своей вине, и о том, как мучительно готовилась к этой встрече.

Элла сжала меня так, что из легких вышибло воздух, и звонко рассмеялась мне в ухо.

— Ты здесь. Наконец-то.

От нее пахло как обычно — дорогим парфюмом и капелькой жимолости. Я позволяла ей обнимать меня столько, сколько ей было нужно, а когда почувствовала, что ее руки дрожат, прижала ее к себе еще крепче.

На мгновение мы снова стали просто Мэгги и Эллой — двумя упрямыми девчонками, притворяющимися взрослыми женщинами. Мне не хотелось ее отпускать. Когда она наконец отстранилась, слишком часто моргая, я заметила блеск слез, которые она пыталась скрыть.

Мы молча смотрели друг другу в глаза, и я почувствовала, как горло перехватывает спазм.

— Ты как? — прошептала я. Она быстро кивнула и нацепила ту самую фальшивую улыбку, которую мы обе знали слишком хорошо.