Ее бедра задрожали, когда я начал наворачивать круги по клитору, и она издала тихий стон — сорванный и совершенно бесконтрольный. Ее отражение было похоже на лихорадочный сон. Пылающие щеки, отчаяние в глазах, голова откинута мне на грудь, а на коже проступает испарина.

— Вот так, — прохрипел я ей в ухо, сжимая бедро до тех пор, пока она не зашлась в дрожи. — Смотри только на меня.

Я кожей чувствовал, насколько она близко: по тому, как она сжималась вокруг моих пальцев, будто пыталась затянуть меня глубже, будто ее тело бросило все переговоры и просто брало то, что хотело. Я согнул пальцы внутри нее и медленно, с силой надавил ладонью на клитор, наблюдая, как ее рот приоткрылся, выпуская звук, который она не успела проглотить.

— Господи. — Я провел губами по ее шее вверх, ни на секунду не отрывая взгляда от ее отражения. — Ты чертовски прекрасна. Посмотри, как нам хорошо вместе.

Ее киска судорожно сжалась вокруг моих пальцев, и мне пришлось на миг закрыть глаза, просто чтобы не кончить самому.

— Эта киска принадлежит мне. Так ведь?

Ее губы приоткрылись, и все ее тело содрогнулось, бедра сами собой прижались к моей руке, словно плоть ответила раньше, чем она успела сообразить.

— Ты моя, Мэгги, — сказал я, на этот раз тише, толкая пальцы в нее и обратно.

Еще одно движение, и она вскрикнула так громко, что я был уверен — снаружи точно услышали.

— Если хочешь пока держать все в секрете — ладно. — Я вытащил пальцы и прижал мокрые подушечки к ее клитору, растирая его тесными, быстрыми кругами, пока ее бедра ловили каждое движение. — Но с Броди ты больше не общаешься.

Она выгнулась, вжимаясь в меня, изгиб ее задницы так сильно притерся к моему члену, что у меня искры из глаз посыпались. Зеркало ловило нас обоих: сплетенных, с жадно приоткрытыми ртами, и каждый дюйм ее тела молил о добавке. Я тер ее клитор, грубо и быстро, не давая передышки, и она уперлась рукой в столешницу.

Боже, она была охренительно красивой.

Я сильнее надавил большим пальцем, выписывая беспощадные круги, пока пальцы внутри ее тесной, жадной киски сгибались, лаская точку. Мне хотелось утонуть в ней, оставить ее такой навсегда — открытой и обезумевшей от желания.

Я использовал ее собственное бедро как опору, удерживая ее ноги широко разведенными, и трахал ее пальцами — одновременно грубо и нежно. Каждый раз, когда она сжималась вокруг меня, порочный румянец полз по ее груди к лицу, расцветая дико и прекрасно.

Она поймала мой взгляд в зеркале, умоляя о большем, и я бы отдал ей все что угодно.

Но чего я хотел больше всего на свете, так это услышать слова вслух. Без брони, без игр — только голая правда, эхом звучащая между нами.

— Скажи, что ты моя, — процедил я, сжимая ее бедро. — Скажи, что с Броди покончено.

— Я твоя. — Ее голос сорвался, стал тонким и сиплым. — Только твоя.

— Умница, — прорычал я и заработал пальцами еще быстрее, трахая ее, пока она не сломалась.

Все ее тело натянулось, выгибаясь в моих руках, она смотрела в зеркало на то, как рассыпается на части, смотрела, как я довожу ее с той резкостью, которой мы оба так жаждали. Когда ее накрыло, это было похоже на вспышку пороха.

— Хантер! — Глухой, отчаянный стон вырвался из ее горла. Она закинула руку мне за шею, а ее бедро дернулось в моем захвате, ловя каждую кроху трения.

Я не отпускал ее, крепко держа за ногу, пока пальцы выбивали из нее тот вид оргазма, который сдирает любую шелуху и защиту. Она дрожала всем телом, натянутая как струна, ее киска так сильно вцепилась в мои пальцы, что я сам чуть не потерял контроль. То, как она уходила за грань, было чистым хаосом: она царапала мое запястье, вжималась в шею, будто пытаясь притянуть меня еще ближе.

Я приник губами к ее шее, вдыхая ее запах. Потребность присвоить ее так, чтобы она больше ни на кого не могла смотреть, жгла мне горло, и мне пришлось опереться на стойку, чтобы мы оба не рухнули. Она тяжело дышала, не сводя глаз с моих в отражении, и я заставил себя замедлиться, чтобы прочувствовать каждую ее дрожь, каждый толчок пульса, каждое безупречное содрогание.

Никогда ничего не хотел так, как ее, эта жажда была глубже любого голода. Она сидела где-то в костях, дикая и неуемная, и ее нельзя было заглушить — сколько бы я ни пытался спрятать ее за правильными словами или шутливой улыбкой.

Я ослабил хватку и помог ей спустить ногу со столешницы. Стоило ее стопе коснуться плитки, как она обмякла в моих руках — совершенно обессиленная и прекрасная. Я развернул ее к себе и обхватил лицо ладонями. Я поцеловал ее, и она вцепилась в меня так, будто я принадлежал ей в той же степени, что и она мне.

Прижал ее спиной к раковине, ее волосы рассыпались по моим рукам. Я целовал ее все глубже, стараясь запомнить форму ее губ, чтобы пронести это знание через всю жизнь.