Там, снаружи, она могла строить из себя равнодушную, притворяться, что каждый дюйм моей земли — нейтральная территория. Но в этом коридоре, где были только мы и четыре дня копившейся злости и страсти, у нее не было ни единого шанса продолжать эту игру. До меня долетел приглушенный смех из-за двери, но он моментально стих, стоило ее глазам встретиться с моими. Зеленые, шальные и полные гребаного страха.

— Я скучал по тебе, — прошептал я, глядя на ее губы, прежде чем снова посмотреть ей в глаза.

Что-то в ее лице изменилось, и она еще крепче вцепилась в мою футболку.

— Тебе нельзя такое говорить.

— Четыре дня, — мои губы коснулись ее губ, так близко, что она чувствовала каждое движение моих слов. — Четыре дня я только и делаю, что вспоминаю, как ты стонешь, когда кончаешь. — Моя ладонь скользнула ей на затылок и сжала пальцы. — Так что не смей говорить, чего мне нельзя.

Я не стал ждать возражений. Накрыл ее рот своим и поцеловал с той грубой медлительностью, которая выворачивает обоих наизнанку. Запустил руку ей в волосы, запрокидывая ее голову ровно настолько, чтобы взять от нее больше, и она судорожно выдохнула мне в губы. Я вжимался в нее всем телом, пока она не оказалась зажата между дверным косяком, моим весом и всем тем гребаным дерьмом, что я не высказал ей за эти четыре дня.

Она отвечала на поцелуй так, будто ей было больно, будто наказывала меня за то, что я заставил ее этого хотеть, но мне было плевать. Мне нужна была ее борьба. Мне нужно было все, что она могла мне дать, черт бы ее побрал.

Другой рукой я обхватил ее лицо, сжав пальцы на челюсти, я не мог заставить себя быть нежным. Она открылась мне, ее рот был мягким и отчаявшимся, и я поцеловал ее глубже — каждое движение языка напоминало о том, о чем я не мог сказать вслух.

Она пыталась вырваться, даже когда отвечала мне, и то, как она со мной боролась, было одновременно ядом и гребаным кислородом. Я упивался этим, сжимая ее еще крепче и не давая ей ускользнуть.

— Скажи мне, что не думала обо мне, — прошептал я ей в губы.

Я кожей ладони почувствовал, как у нее дрогнула челюсть, но она не произнесла ни звука. Вместо этого она прикусила мою нижнюю губу и рванула так сильно, что вспышка боли отозвалась прямым ударом в пах. Она отстранилась ровно настолько, чтобы злобно посмотреть на меня, ее руки вцепились в мою футболку, сминая ткань.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание о том, как она лежала, раскинувшись подо мной, изнывая от нужды в моих руках. То, как она умоляла, как она содрогалась от моих касаний — я только об этом и думал. И мне до одури нужно было знать, что она тоже об этом думала.

— Думала же, Мэгс? — я прижался губами к ее челюсти. — Потому что я дышать не могу, стоит мне вспомнить твой вкус.

Она издала тихий стон, и ее ногти впились сквозь футболку в кожу.

— Там наши друзья, — прошептала она.

— Мне плевать, — я провел носом по изгибу ее челюсти к самому уху. — Можешь притворяться, что я не довожу тебя до ручки. — Я качнул бедрами, вжимаясь в нее и чувствуя, как у нее перехватило дыхание. — Но твое тело, Солнышко, чертовски плохо умеет врать.

Ее судорожный вдох прорезал темноту, и мне стало абсолютно насрать на всех, кто остался снаружи. Я думал только о ее губах, о том, как тесно она ко мне прижата, и о том, как же чертовски сильно я ее хочу.

— Хочешь, чтобы я остановился? — мой голос охрип от желания, которое я закапывал в себе последние четыре дня.

Я запер ее своим телом в дверном проеме и на этот раз даже не притворялся, что у меня хватит сил отступить. Мне нужно было услышать, как она меня просит. Нужно было взломать это ее гребаное упрямое спокойствие и увидеть, как она ломается специально для меня.

Я провел костяшками пальцев по ее боку, едва касаясь изгиба груди — достаточно, чтобы ее дыхание сбилось, — и остановился у пояса шорт.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — я зацепил пальцем ткань и дернул, всего один раз.

В ее горле родился низкий звук, и ее бедра сами качнулись навстречу мне, ища давления, которого я еще не дал. Я не шевелил рукой и ждал, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами.

— Давай же, Мэгс, — я скользнул рукой под ткань, достаточно медленно, чтобы почувствовать, как участилось ее дыхание, пока моя ладонь не нашла кружево и жар, проступающий сквозь него. — Если я сейчас отодвину их в сторону, — заговорил я ей в висок, — я ведь увижу, что ты вся течешь и до смерти хочешь мой член. Так ведь? — Я слегка согнул пальцы, и ее бедра дернулись вперед, ловя ласку.

Она уткнулась лбом мне в плечо.

— Да.

Это слово едва сорвалось с ее губ, как я уже заталкивал ее в ванную, не думая ни о чем, кроме того, как идеально ее тело прижимается к моему. Она позволила мне толкать себя, обвив руками мою шею, ее дыхание стало рваным. Я подцепил дверь ногой и с грохотом захлопнул ее за нами.