Я подняла глаза и увидела, что он наблюдает за мной. От этой тишины в горле встал ком из-за всего того, что я не могла произнести вслух. Наверное, мне стоило уехать с Эллой, последовать за ней на юг и забыть обо всем. Но я не могла, не тогда, когда это место стало первым, которое я ощутила своим.

Не тогда, когда на вывеске моей пекарни красовалось выведенное розовой краской название «Милые радости», а каждый уголок кухни был пропитан мной — моими отпечатками пальцев, моим потом и упрямством, вложенным в тесто и муку. Я строила эту жизнь по кирпичику, и все же, если убрать этот фасад, останется лишь боль, с которой все началось.

Боль, принявшая очертания мужчины, который смотрел на меня только тогда, когда думал, что никто не видит. Мужчины, который никогда не просил меня остаться и знал, насколько все это безрассудно. И он был прав. Мои чувства к Хантеру были самым безумным поступком в моей жизни.

И на кону стояли не только чувства Эллы — не только риск того, что она узнает и возненавидит меня. На кону было все, что я создала. Пекарня, эта маленькая жизнь — все.

Имя Эллы стояло рядом с моим в документах на ипотеку. Она была поручителем в этой жизни, которую мы планировали вместе, и она могла выбить почву у меня из-под ног в любой момент, если бы захотела.

Вилка Броди замерла в воздухе, будто он о ней забыл. Мышцы на его предплечье напряглись от малейшего движения.

— Она часто приезжает? Твоя сестра, я имею в виду.

Я посмотрела на него, потом перевела взгляд на стакан с чаем и плавающую в нем дольку лимона.

— Нет, — я качнула головой. — С тех пор как уехала, она ни разу не возвращалась.

Броди кивнул, его напряженная челюсть чуть расслабилась. Он откинулся на спинку стула, подставляя лицо вечернему воздуху. Свет гирлянд разливался теплым золотом по его лицу и рукам, когда он отложил вилку и сцепил пальцы в замок.

— Это, должно быть, тяжело. Я знаю, какими непростыми бывают отношения в семье. — Его голос звучал так мягко, что мне на секунду захотелось выложить ему всю правду.

Сказать, что Элла уехала из-за мужчины, а я осталась из-за него же.

Вместо этого я заставила себя улыбнуться.

— А как же ты?

Уголок его рта дернулся, но это была лишь тень той легкой улыбки, что была раньше.

— А что я?

— Ты говорил, что вы с Саттон уже давно одни. — Я помедлила. — У тебя совсем нет других родных?

Он провел ладонями по бедрам, поудобнее устраиваясь на стуле.

— Больше нет, — ответил он спустя мгновение. — Отец в нашей жизни так и не появился, а мама умерла, когда я был в выпускном классе.

— Черт, — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык, и он вдруг рассмеялся.

— Да уж. Пожалуй, это самое точное определение.

— Прости, — искренне сказала я.

Броди на мгновение опустил взгляд на свои руки, а затем снова посмотрел на меня и пожал плечами.

— Это было давно. Мы с Саттон... мы со всем разобрались. Я всегда старался быть для нее опорой, понимаешь? — Он отпил из своего стакана. — Хотя уверен, где-нибудь найдется психолог, который скажет, что у нас обоих куча непроработанных травм.

Интересно, сколько раз он репетировал этот рассказ? Сколько разных версий этой истории он припас для незнакомцев в чужих городах, для коллег в скучные смены или для женщин, сидящих напротив него за ужином?

— Почему ты выбрал именно Уиллоу-Гроув? — спросила я, и он, казалось, задумался над вопросом.

Какое-то время он молчал, и нас обволакивал лишь приглушенный гул голосов на террасе.

— Честно? — Он пожал плечами, медленно и вдумчиво, будто не спешил впечатлить меня идеальным ответом, и это мне в нем понравилось. — В маленьких городах бывает непросто. Все тебя знают, знают твое прошлое, и для кого-то это уютно. Но нам с Саттон... — Он замолчал, словно взвешивая, стоит ли быть до конца откровенным. — Нам просто нужно было место, где можно начать все с чистого листа. И когда мне позвонили и сказали, что Уиллоу-Гроув ищет нового шерифа, в этом предложении было что-то особенное, понимаешь?

Я кивнула. Я не знала, чем Уиллоу-Гроув стал для них с Саттон, но знала, чем он стал для меня. Я знала это чувство, когда тебе позарез нужно место, где никто никогда не видел тебя в худшие моменты жизни.

— Да. Понимаю.

— Как бы там ни было, Мэгги, — взгляд Броди на мгновение скользнул к моим губам, а затем снова вернулся к глазам. — Я очень рад, что ты осталась.

Его слова застали меня врасплох и всколыхнули что-то болезненное в груди. Хантер никогда не говорил мне ничего подобного. С ним все сводилось к сотням мелких жестов, которые складывались в нечто такое, чему ни один из нас не решался дать название.

Я смотрела на Броди, но перед глазами все равно стоял Хантер.