Мы с Чарли переглядываемся. Я вздыхаю, и в его глазах снова мелькает улыбка. Не знаю, то ли адреналин наконец отпускает, то ли до сих пор действует то, что ему дали от боли в клинике неотложной помощи, но с тех пор, как мы уехали из «Черной магнолии», он молчит. И это молчание так и скручивает мне желудок.

Наш пузырь блаженства, спаянного общей травмой, когда после всего пережитого мы цеплялись друг за друга, вот-вот лопнет. Мы не можем вечно прятаться от реальности. В голове снова звучат его слова.

Мне нужно от тебя гораздо больше, если мы вообще хотим это исправить. И сейчас я не уверен, что ты когда-нибудь сможешь мне это дать.

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я, чувствуя, как внутри все жжет.

Он кивает и опирается на стойку.

— Просто странно.

— Странно?

Проходит пять ударов сердца, прежде чем он отвечает — медленно, размеренно, по слогам:

— Снова видеть тебя здесь.

У меня перехватывает дыхание.

— А.

— С тех пор как ты ушла, я представлял себе это в миллионе вариантов, — говорит он отстраненно. — Но точно не так.

Я не могу уловить его тон, и от этого мне хочется содрать с себя кожу, как загнанному зверю.

— Я... э-э...

Чарли открывает ящик с разной мелочью рядом с собой, одной рукой придерживая раненый бок, а другой роясь внутри, пока не достает футляр для очков. Он вынимает черную оправу с толстыми дужками, и меня тут же отбрасывает в первый год наших отношений.

Я фыркаю.

— Не знала, что ты их сохранил.

— На всякий случай. — Он надевает очки.

— Ты носил их сколько? Два раза?

— Три. — Уголок его рта приподнимается, когда он снова снимает очки и протирает стекла краем своей грязной футболки. — А потом ты сказала, что старые тебе нравятся больше.

— И с тех пор я ни разу не видела эти черные. До сегодняшнего дня, — говорю я.

Молча он продолжает оттирать какое-то упрямое пятно на стекле. Я прочищаю горло.

— Спасибо, что разрешил нам остаться здесь на ночь. И что избавил от дороги. День был длинный.

— Угу, — отзывается он, явно довольный результатом.

Очки снова оказываются у него на лице. Почему-то сейчас они кажутся мне куда милее, чем в колледже.

— Комната для гостей уже готова? — Я прикусываю щеку изнутри, тру локоть и все-таки решаюсь. — Мне, наверное, понадобится еще одно одеяло. Ривер вечно утягивает все на себя.

Он сжимает губы в тонкую линию и смотрит мне прямо в глаза, безошибочно считывая подтекст.

— Я бы предпочел, чтобы ты просто спросила прямо.

Тише он добавляет:

— Что тут вообще стоит спасать, если мы даже поговорить друг с другом не можем, Вин? Что с нами настолько не так, что ты даже представить не можешь, как спросить, можно ли тебе сегодня спать в нашей постели?

Его слова обжигают, и горло тут же сжимает, но прежде чем я успеваю что-то сказать, в кухню снова вплывает Ривер.

— Мы с Пей будем есть на улице. Эти гирлянды прямо настроение задают. — Ривер протискивается между нами, не замечая напряжения, которое разрезает пополам, и кладет на две тарелки по куску пиццы. — Ее такси уже почти подъехало.

— Правила те же, ладно? — Я легонько толкаю его плечом. — Никаких закрытых дверей. И домой вовремя.

— Ага. Конечно, — бормочет Ривер с набитым ртом, жуя корку.

Мы с Чарли молча стоим друг напротив друга, пока не захлопывается задняя дверь.

— Этот чудик ест пиццу задом наперед.

Шутка выходит жалкой и совсем не спасает. Я подхожу к коробке, которую Ривер оставил раскрытой.

— Хочешь, я положу тебе на тарелку?

Он смотрит на меня, и за непривычными линзами кипит что-то спаянное из разочарования и злости.

— Я не голоден, — бормочет он, потирая шею сзади. — Пожалуй, пойду в душ.

Он идет в сторону коридора, заметно перенося вес на правую сторону. Все мое тело так сводит страхом и упрямством, что мне хочется заорать на саму себя: поговори с ним.

Я больно щиплю себя за бедро, когда он скрывается из виду, заставляя себя наконец набраться смелости. Я, черт побери, гоняюсь за призраками ради удовольствия. Разговор с собственным мужем не должен даваться так тяжело. С тихим стоном иду за ним в спальню, которую мы когда-то делили, устав от самой себя.

— Чарли...

— Я в состоянии помыться без посторонней помощи, — сухо говорит он, толкая дверь в ванную.

Как бы он ни говорил обратное, когда наклоняется и поворачивает кран у латунной душевой стойки над ванной на львиных лапах, лицо у него тут же искажается от боли.

— Ну да, конечно. Судя по тому, как ты морщишься каждый раз, когда тянешься хоть за чем-то.

— Вин, — вздыхает он.

Повернувшись к туалетному столику, он снимает очки и сжимает пальцами переносицу.

— У меня от тебя уже голова кругом. Когда ушла, ты устроила мне настоящий ад. Сегодня днем ты мечтала только об одном — сбежать от меня подальше. А потом целуешь меня. Ложишься со мной в постель. А теперь ты... что? Я уже вообще не понимаю, чего ты хочешь.