Вся боль, все раны, которые она во мне оставила, поднимаются к горлу — теперь уже во имя моего брата.

— Он сделал это с собой, мама, — рычу я.

Она с грохотом швыряет корзинку на стол, и влажная кофейная гуща разлетается в стороны.

— Думаешь, я сама не думаю, как бы с собой что-нибудь сделать? Думаю! И всем плевать! Всем плевать на меня! На то, через что я прохожу! Ради тебя! Ради вас всех! Я даже спасибо не слышу! А ты... ты. Ты ушла. Ты меня бросила! Моя маленькая девочка меня бросила. Здесь! Совсем одну! С твоим отцом. Он меня никогда не любил. В тебя это и пошло — его холодное, гнилое сердце.

Как паук-крестовик на калитке во дворе день за днем плетет одну и ту же паутину под самым карнизом, так и мама снова извергает все то же, что я слышу с детства. Обвинения, угрозы и перекрученные «правды», которые когда-то так глубоко меня резали, что я впитала их в кости — позволила им переписать саму схему того, кем я, как мне казалось, могу быть.

С самого моего рождения она строила стены моего мира, и годами я не видела солнца за отсыревшим камнем, окружавшим со всех сторон. Она не научила меня доверять, не научила открываться. Но научила бежать. И драться, драться, драться. Только это она и знала. Разница лишь в том, что теперь я увидела достаточно мира за пределами этих стен, чтобы понимать: она не права. Ни в чем.

С тех пор как встретила Чарли, я знаю, что значит быть любимой. По-настоящему любимой.

Я перестаю ее слушать и позволяю ее визгливому голосу превратиться в белый шум, сосредоточившись только на собственном дыхании и просто выдерживая это. Когда она понимает, что я не подкармливаю ее ярость, та сходит на нет — как редкие капли кофе на раскаленной плитке.

— Что нужно, чтобы ты это подписала? — Мой голос пугающе спокоен на фоне ее истерики.

Она качает головой и сгребает в ладонь тот беспорядок, который сама и устроила.

— Я не откажусь от своих прав.

— Я не уйду, пока ты не подпишешь. Я уже нашла нам квартиру. Секретарь по зачислению в школе, где буду работать, сказала, что для него есть место.

Она выбрасывает гущу в мусор и моет руки в раковине.

— Ему нужно больше, мама. — Голос у меня ломается. — Он слишком боится попросить об этом, но ему нужно. Я могу ему помочь. Это не значит, что ты больше никогда его не увидишь. Он хочет уехать со мной, мама. Пожалуйста.

Ее упрямство вдруг дает трещину. Она поворачивается ко мне и закрывает лицо руками.

— Я не понимаю, в какой момент все пошло не так. Я ведь правда только и хотела быть вам хорошей матерью.

— Я знаю, — мягко говорю я, хотя не до конца с этим согласна. — Ты его любишь. Я знаю, что любишь. Поэтому и должна дать мне опеку — так будет проще. Ты всегда останешься его мамой.

Она сдается, и я понимаю: попала в точку. Я чуть вздергиваю подбородок и стою неподвижно, подавляя привычное желание броситься собирать ее по кусочкам.

— Я не могу, Винни Джин, — всхлипывает она. — Не могу.

Моя злость на нее сворачивается в жалость. Она тоже живет в собственной тюрьме. Но при этом идеально движется по моему плану. Я целилась выше, зная, что на первое предложение она никогда не согласится.

— Тогда просто позволь мне его забрать. Давай работать вместе. Помоги устроить его в школу, найти врача. Мы можем оставить это между нами. Так лучше?

Я даже не дышу, ожидая ответа.

Она медленно выдыхает, будто сдаваясь.

— Ладно. Сделаю.

Облегчение накрывает так резко, что выступают слезы. Я зажмуриваюсь и шепчу:

— Спасибо.

— Но мне понадобится поддержка.

Деньги. Ей нужны деньги.

— Поддержка, — повторяю я, и от отвращения внутри поднимается буря.

— Ты же знаешь, я не могу работать...

— Хорошо, — сквозь зубы говорю я. Не стоит сейчас с ней из-за этого спорить.

Она запрокидывает голову, промокает влажные щеки ладонями и сухо спрашивает:

— А что твой муж думает об этом?

Ее вопрос режет грудь, как нож. Если бы не была уверена, что она не слышала голосовое сообщение, которое я оставила Чарли несколько дней назад, то решила бы, что это нарочно. До меня до сих пор не до конца дошло — что я сказала, что сделала, что вынуждена была сделать. Я слишком занята тем, чтобы выстроить новую жизнь для нас с Ривером, чтобы позволить себе почувствовать эту боль. Я заталкиваю ее обратно, за грудину, чтобы не развалиться.

Потому что куда опаснее — блеск в ее глазах. Моя мать всегда умела получать то, что хочет.

Она пристально смотрит на меня.

— И каково это — жить там такой обеспеченной жизнью? У его семьи ведь все хорошо с деньгами, да?

Вот оно. К чему она ведет.

С ним или без него — я не позволю ей добраться до Чарли. До его семьи. Я не дам ей вытягивать из него деньги только потому, что он совершил ошибку — влюбился в такую, как я.