— Лучше бы ты мне сказал, — рыдаю я. — Сказал, через что проходишь, сказал, что тебе кто-то нужен. Я бы сразу села за руль. Я бы все пять часов не клала трубку. Я бы сделала что угодно, Рив.

Я судорожно втягиваю воздух.

— Ты важен. Чертовски важен. Не только для меня — для всех. Даже для тех людей, с которыми ты еще не познакомился. Я знаю, сейчас все кажется невыносимым, но, обещаю, может стать лучше. Я тому доказательство. И я буду напоминать тебе об этом каждый день, если понадобится. Мне не стоило уезжать, — голос срывается, — прости. Прости меня. Но теперь я здесь, хорошо? И никуда не уйду.

Уткнувшись в мою рубашку, он так тихо спрашивает, так по-детски хрупко:

— Ты правда останешься? Здесь?

От этих слов будто вырезают кусок у меня из сердца. Я ни секунды не медлю с ответом:

— Столько, сколько тебе будет нужно.

Я понятия не имею, как сказать Чарли, что не та, за кого он меня принимает.

Я так отчаянно хотела начать с чистого листа, не запятнанного всем своим багажом. Не хотела, чтобы он меня жалел, не хотела выставлять свою семью на суд человека, который никогда не поймет, откуда я родом. Я не врала ему, но и до конца честной не была.

А чтобы объяснить, почему мне нужно остаться здесь ради Ривера, придется рассказать и все остальное.

С самого первого поцелуя он казался слишком хорошим, чтобы быть правдой. Со временем я перестала так настороженно ждать подвоха, но это чувство никуда не делось, просто затаилось внутри.

А вдруг именно это разрушит его представление обо мне? А вдруг именно это нас сломает?

Рядом со мной на заднем крыльце стоит дымящаяся кружка остывшего черного кофе, в трубке идут гудки, а моя нога нервно подпрыгивает в траве. Я не знаю, что скажу, но сказать хоть что-то должна.

Чарли берет трубку со второго гудка.

— Привет. Наконец-то позвонила.

У меня расслабляются плечи — так хорошо слышать его голос.

— Что вчера случилось? Все в порядке? Ты уже в Канзасе?

Я прикрываю глаза ладонью от позднего утреннего солнца, которое режет поле светом.

— Да. Я тут. Прости, что не попрощалась. Все произошло слишком быстро.

— Что именно?

У меня сводит живот, и я запинаюсь.

— Я... ну. Просто семейные дела. Все нормально.

— Какие еще дела? Что происходит, Винни? Я тут с ума схожу. Я ужасно за тебя переживал.

Будто игла проходит между ребер и стягивает меня изнутри. Все, к чему я так долго шла, пытаясь открыться ему, рушится в один момент. Это еще слишком больно, чтобы делиться. Срабатывает инстинкт — беги.

— Просто семейные дела, — резко отвечаю я. — Я разбираюсь. Все нормально.

— Ты можешь просто поговорить со мной?

— Может, тебе было бы лучше с кем-то менее закрытым, — бросаю я, повторяя слова его матери.

— Ты это слышала?

— Да. — Я всхлипываю. — И ты едва меня защитил.

Это всего лишь отвлекающий маневр.

Но он срабатывает.

— Это было не так, я...

— У меня нет на это времени.

— Что вообще происходит? Это на тебя не похоже. Мы так не ссоримся. Я не понимаю...

— Дай мне просто немного пространства.

— Пространства? То есть ты собираешь вещи посреди ночи, уезжаешь в другой штат, ничего мне не говоришь, и единственное объяснение — «семейные дела»? Такое пространство?

— Да. Именно такое.

— Вин...

— Мне нужно идти. Я потом с тобой поговорю.

Я сбрасываю звонок и опускаю телефон на колени.

Тогда, на Рождество, окончательно уехав из Канзаса, я будто разделила свою жизнь надвое — четкая граница между тем, кем я была здесь, и тем, кем становилась в Техасе. Но теперь границы размываются, все расплывается, и, сидя здесь, глядя на восход в месте, куда поклялась никогда не возвращаться, я не понимаю, как это исправить.

Но одно знаю точно: Риверу нужен рядом человек, который не будет его подавлять.

И это точно не наша мать.

Именно мертвые в итоге возвращают моего младшего брата к жизни.

Я уже несколько недель в Канзасе и стараюсь поддерживать Ривера как могу, но впервые по-настоящему вижу, как в его глазах снова вспыхивает искра, когда он спрашивает, верю ли я в призраков, а я отвечаю, что нет. Он уверяет, что сможет это доказать, если отвезу его к заброшенной сахарной фабрике на окраине города. Впервые мне удается вытащить его из дома не ради школы.

Когда на следующий вечер он спрашивает, можем ли мы поехать туда снова, я, конечно, соглашаюсь. Это лучшее, что я могу для него сделать, раз мать отказывается водить его к психотерапевту и твердит, что с ним все в порядке.

Он не может говорить с нашей матерью ни о чем настоящем, и именно поэтому я должна остаться. Понятия не имею, что делаю и помогаю ли вообще, но быть рядом с ним лучше, чем не быть.