Даже если я ненавижу это место. Даже если скучаю по мужу — по жизни, которую оставила. Даже если единственный способ не сойти с ума, пока Ривер в школе, — через боль возвращаться в мою старую танцевальную студию и брать смены в местном продуктовом, чтобы отложить немного денег.

Мой брат стоит той цены, которую приходится платить за то, что я остаюсь.

Но в конце января все меняется, когда приходит письмо — ответ после собеседования, которое я прошла еще несколько месяцев назад на должность помощницы преподавателя танцев в старшей школе Уинслоу.

Мне предлагают эту работу.

В Далласе.

Я приму эту работу. Я возвращаюсь. И заберу Ривера с собой, чего бы мне это ни стоило.

Но что, черт возьми, делать с мужем?

Я меряю шагами задний двор, протаптывая дорожку в холодной мертвой земле, и готова уже себе ногу отгрызть, лишь бы найти выход из этой каши. Меня преследуют все сообщения от Чарли, на которые я так и не ответила.

Мы можем просто поговорить?

Прошло уже несколько недель.

Есть новости?

Все в порядке?

Я люблю тебя. Я рядом. Мы можем вместе пройти через все, что бы ни происходило. Пожалуйста, позвони.

Но правда ли мы можем пройти через это вместе?

Если все пойдет по плану, я уеду из Канзаса, получив законную опеку над младшим братом.

Дело не в том, что я ему не доверяю. И не в том, что считаю, будто он не справится. Просто он заслуживает гораздо большего, чем увязнуть в драме моей семьи.

После окончания магистратуры у него будто камень с души свалился. Он ясно дал понять, что еще несколько лет не хочет даже думать о детях. А взять на себя воспитание подростка — это огромная ответственность, которая сваливается за одну ночь. Он хочет насладиться своей новой свободой, и я не стану просить его пожертвовать ею из-за решения, которое приняла я.

Потому что знаю: попроси я и он бы согласился. Отказался бы от всего. Ради меня. Но я никогда бы себе этого не простила.

Все просто: я слишком сильно его люблю, чтобы взвалить на него это.

Я набираю его номер. Срабатывает голосовая почта.

Я выбираю трусливый путь, и меня тошнит от облегчения.

— Привет, Чарли. Это я... Вайнона. Наверное, ты на работе. Я... — Я сглатываю ком в горле. — Я знаю, что ты заслуживаешь услышать это лично, но не понимаю, когда вообще смогу это сделать. Но я... я больше так не могу, Чарли. Прости меня. Ты заслуживаешь гораздо большего, чем я когда-либо смогу тебе дать. Я люблю тебя. Береги себя.

Я завершаю звонок. Сажусь в сухую траву там, где весной всегда расцветают полевые цветы, подтягиваю колени к лбу и плачу.

Потом беру себя в руки, иду в дом и умываюсь.

Стучу в дверь Ривера и сообщаю ему хорошую новость: я забираю его домой. Чего бы это ни стоило.

Дожидаюсь одного из маминых хороших дней и прихожу готовая к бою: отказ я не приму. За те месяцы, что я здесь становится ясно, как этот дом стал для моего брата тюрьмой, а мамины непредсказуемые настроения — надзирателем, который держит его взаперти. Ни за что на свете не оставлю его здесь снова.

Отвезя Ривера в школу, я нахожу мать на кухне: она варит кофе. Глубоко вдыхаю и, собираясь с духом, подхожу к ней. Она уже хочет пожелать доброго утра, но замолкает, когда я кладу на стол папку из плотной бумаги.

— Мне предложили работу, — небрежно говорю я.

С улыбкой она наливает себе кофе.

— Это же замечательно. Кем?

На мгновение между ребрами шевелится вина. В ее хорошие дни моя обида кажется жестокой, но это спокойствие никогда не длится долго.

— Преподавать танцы. В старшей школе, в Далласе.

В ней вспыхивает интерес.

— Ты возвращаешься?

— Да. И я хочу забрать Ривера с собой. — Я подвигаю к ней папку, и она вся напрягается. Не глядя на меня, берет ее и открывает.

— Ты хочешь, чтобы я... — она щурится, — отказалась от родительских прав? — Она фыркает и кладет бумаги обратно. — Я это не подпишу, дорогуша.

— Тогда я подам на тебя в суд. — Я и не ждала, что все будет так просто.

— И проиграешь. — Она коротко смеется. — Какой судья в здравом уме решит, что двадцатитрехлетняя девчонка годится в родители? Вместо меня?

Все семь семейных адвокатов, которым я звонила, сказали примерно то же самое. У меня нет шансов — слишком трудно доказать, как именно материнское воспитание калечит исподволь. Поэтому мне так отчаянно нужно, чтобы она согласилась сама.

— Я с радостью протащу тебя через весь этот ад, если хочешь проверить свою теорию. — Стискиваю зубы. — Я не оставлю его здесь.

Она смотрит на меня своим каменным взглядом, и в ту же секунду хороший день заканчивается.

— Ты его не получишь.

— Со мной он будет счастливее. Я смогу о нем позаботиться. Смогу устроить ему терапию...

— Я не хочу, чтобы кто-то копался у него в голове, — резко бросает она, выдергивая корзинку с фильтром из кофеварки. — Знаешь, кого они всегда винят? Мать.