Много лет назад я сказала бы что угодно, лишь бы ее успокоить. Теперь же с трудом удерживаюсь, чтобы не заорать. Чтобы не бросить ей в лицо: попробуй хоть раз подумать не только о себе.

— Он наглотался таблеток, мама.

— Знаешь, мы ведь назвали его в честь вот этого. — Не выдерживая моего взгляда, она прибавляет звук, и я сразу узнаю музыку. Ривер Феникс в «Бегстве на край света», сцена прослушивания в Джульярд. — Можешь представить, он правда научился играть ради этой роли?

От ее равнодушия я съеживаюсь до точки. Именно такой я ей и нужна. Невидимой. Тенью, которая гнется под ее волю.

— Если уж собираешься стоять столбом, хоть польза от тебя пусть будет. На кухне полы надо помыть, Винни Джин.

Имя, которое я ненавидела в детстве, потому что мечтала быть кем-то другим. Имя, которому мой муж помог вернуть свет. На ее языке оно звучит мерзко. Меня передергивает, и я срываюсь.

— Ты правда думаешь, что с ним все в порядке? Ты вызвала скорую, мама!

— Он просто хотел словить кайф! Это был несчастный случай! — Она резко садится на диване. — Он так сказал. Украл мой амбиен. Перебрал...

— Сколько?

Она запинается.

— Ну... все...

— И ты просто поверила, когда он сказал, что не хотел? Даже не спросила ничего?

Разумеется, не спросила. Я вижу это по ее перекошенному лицу: с правдой куда тяжелее столкнуться, чем уговорить себя, что все нормально.

Она качает головой.

— Это всего лишь проблема с наркотой. Как у Пата.

Я коротко, без смеха, хмыкаю.

— И ты считаешь, что это нормально? Ты вообще слышишь себя?

Она встает, и между бровей у нее проступает злость.

— А ты кто такая, чтобы делать вид, будто понимаешь, что здесь происходит? Тебя не было. Годами.

Я выпрямляюсь, будто защищаясь. Ненавижу, как сильно я на нее похожа.

— Ты в курсе, что Патрик уже полгода сидит в окружной тюрьме? Слишком много пьяных поездок. А про то, что твой отец от меня ушел? Теперь он живет в Канзас-Сити. Ты это знала, Винни Джин? Хоть что-то из этого знала?

Я смотрю на нее, отражая ту же кирпичную стену, что стоит передо мной. Я не дам ей питаться моим шоком, моей виной, тем, как у меня все переворачивается внутри. Я приехала не за этим. Я приехала к брату. Молча иду в коридор, не оставляя ей ни крошки.

— Добро пожаловать домой, Винни Джин, — выплевывает она мне вслед. — Как же приятно тебя видеть, дорогуша.

Дверь в комнату Ривера скрипит, когда я осторожно ее открываю. Все вокруг залито аквамариновым светом его лавовой лампы. Он свернулся на боку в постели, а на тумбочке лежит разрезанный больничный браслет.

— Вайнона? — бормочет он, потирая глаз.

— Привет.

Ни звонки, ни видеочаты не передают, как он вырос с нашей последней встречи, как сильно у него уже огрубел голос. И от этого больно — оттого, сколько я пропустила.

— Что ты тут делаешь?

— Соскучилась, вот и все, — хрипло говорю я. — Подвинешься?

Он отодвигается. Я сворачиваюсь рядом с ним на узкой кровати, подложив кулак под подбородок.

— Что тебе мама сказала? — В пятнадцать лет голос не должен звучать так устало.

— Не знаю, заметил ты или нет, но мама несет много всякой чуши. Мне не важно, что она сказала. Я хочу услышать тебя.

Он прячет лицо в сгибе руки. Я глажу его спутанные волосы, ногтем цепляюсь за колтун и осторожно распутываю его. Проглатываю ком в горле. Если он не готов говорить, значит, пора мне. Даже если это у меня всегда выходило плохо.

— Рив, — начинаю я медленно, надеясь, что слова сами найдутся. Что-нибудь точное. Красивое. Важное. Теплое. Но в итоге выходит только: — У нас дерьмовая семья, да? Я в твоем возрасте ненавидела жить здесь.

Меня саму ошеломляет, какой опасной кажется эта честность. Но без нее нельзя. Наша семья всегда была картинкой образцовой среднезападной сдержанности. Мы просто вставали и шли дальше, вместо того чтобы признать, где болит. Где кровит. Мы никому не позволяли даже прикоснуться к этим ранам.

— Теперь понятно, почему ты уехала, — бормочет Ривер в локоть.

Когда я приняла это решение, мне едва исполнилось девятнадцать. Я была молодой, жила только собой и думала лишь о том, насколько счастливее я в Далласе. Я и представить не могла, что все закончится вот так, если оставлю Ривера здесь.

— Прости меня.

— Неважно.

— Нет, важно, — тихо говорю я, все так же перебирая его волосы.

Пульс стучит в ушах, и я заставляю себя спросить:

— Это правда был несчастный случай?

Он поднимает на меня взгляд, один недоверчивый глаз выглядывает из-за предплечья. Шесть мучительно долгих ударов сердца он молчит. Потом опускает глаза, хмурится и качает головой.

И я ломаюсь.

Сгибаюсь над ним, слезы катятся по щекам, пока прижимаю его голову к себе, под подбородок, и стискиваю в объятиях. У меня это не укладывается в голове: тот смешной мальчишка, которого я помню, оказался поглощен такой тьмой.