То есть вода. Именно это выдал «Овилус» в столовой. Пульс у меня учащается. Повторение не может быть случайностью. Это важная зацепка. Так Эдит и убили?

Почти сразу я выхватываю что-то еще из этой каши звуков.

— Похоже на... плохой.

Даже в этом искореженном голосе слышится такая глубокая тоска, что внутри все сжимается.

Не только жители города считали Джеймса плохим. Он и сам так о себе думал. Его самоуничижение было размазано по каждой странице дневника, будто вся его жизнь сводилась только к его недостаткам.

Но он пожертвовал свободой ради преступления, которого не совершал, и понес наказание, которого не заслуживал. Я уверена: он был куда смелее, чем сам себе позволял верить. Кого он защищал? Никто не ломает себе жизнь просто так. Для этого нужна чертовски веская причина.

Уж я-то знаю.

У меня была очень веская причина разрушить свою.

Только то, что сделала я, не было смелостью. Да? Это было выживанием. Это разодрало мне душу в клочья. Даже если я сделала это, чтобы защитить брата, чтобы не дать Чарли утонуть в этом кошмаре. Нет, смелостью я бы не назвала то, как сама разрушила свой брак. Скорее трусостью. И с тех пор каждый день я будто отбываю собственный срок, наказывая себя за то, что не оказалась сильнее.

В горле встает ком, пока гудящие помехи захлестывают все мои чувства, а волосы вокруг мечутся как бешеные.

Но... если Джеймс решил погубить свою жизнь, чтобы защитить кого-то другого, то так ли уж это отличается от того, что сделала я?

Что-то касается моего плеча, и я вздрагиваю, срывая наушники. Глаза распахиваются, а пульсирующий треск помех сменяется монотонным гулом дождя. Это всего лишь Чарли.

— Прости, не хотел тебя напугать. — Его глаза широко распахнуты от возбуждения, взгляд мечется между мной и видом за окном. — Там все начинает набирать обороты.

Меня будто резко выдергивает обратно в реальность. Густой воздух, рвущийся ветер, зеленоватый отсвет в небе. Чарли уже идет к открытому окну, с камерой наготове, а я крепче прижимаю дневник Джеймса к груди. Вот тебе и талисман на удачу.

— Ну как все прошло с твоей стороны? — спрашиваю я.

— Хорошо! — Для скептика он слишком уж бодр, весь гудит от восторга перед этим клокочущим небом. Но в подробности не вдается.

Значит, обсудим потом. Он сделал свою часть, а буря, которую он ждал весь день, наконец идет точно туда, куда надо. Мыслями он уже в этих угольно-черных облаках. Я кладу дневник на стол рядом со спирит-боксом и снимаю наушники. Прижав ладонь к разгоряченной голове, глубоко вдыхаю.

В голове бьются две правды. Первая: сеанс прошел хорошо, если судить хотя бы по тому, сколько всего прорвалось через аудиоканал по сравнению с обычным. Вторая: этого все равно мало. Я что-то получила, но мне мало. Мне нужно больше.

У меня осталось слишком много вопросов о том, почему Джеймс так долго молчал о правде. И, к несчастью, даже самый выверенный сеанс Эстес оставит неверящих в сомнениях, как бы сильно я ни была убеждена в его невиновности. Пара расплывчатых записей в дневнике ничего не доказывает.

Мне нужно это чертово письмо, которое он написал начальнику тюрьмы.

Я перекатываю плечами, пытаясь стряхнуть раздражение. Нет смысла желать того, чего мне все равно не получить.

Выглянув в открытое окно рядом с Чарли, я хмурюсь.

— Не вижу никаких торнадо.

Чарли фыркает, нажимая на кнопку спуска.

— Нет, но у нас уже есть устойчивая вращающаяся стена облаков. Видишь? Там, где кажется, будто облака опускаются вниз?

Я щурюсь, но для меня это все один сплошной грозовой хаос.

— Ага.

— Вот там и начнется формирование, если вообще начнется. К северу от RFD. Но...

Я ахаю и указываю пальцем:

— Вон!

Из облачной массы тянется вниз жилистый серый отросток — грубая воронка.

Но Чарли даже не дергается.

— Просто хвостовое облако. — Он щелкает еще раз. — Безвредное.

Я кладу руку на бедро и склоняю голову набок.

— Ты же говорил, не каждая буря выдает торнадо, да?

— Говорил. Но эта что-то нам точно покажет. У меня хорошее предчувствие. — Он опускает камеру и пролистывает снимки на экране. Потом, понизив голос, будто больше сосредоточен на том, что видит, чем на своих словах, бормочет: — Наверное, интуитивная искра.

Я молчу, не понимая, радует меня или ранит то, как внимательно он меня слушает и как запоминает все, что я говорю. Или и то и другое сразу, в какой-то изломанной смеси. За тюремной стеной атмосфера кипит, буря вращается с яростной силой. С каждой секундой солнечный свет все сильнее тускнеет, уходя в оттенки серого.

Чарли резко втягивает воздух, и я тут же перевожу на него взгляд. Глупо, потому что главное зрелище разворачивается прямо у нас перед глазами.