Я преодолеваю последнюю ступеньку, выхожу на площадку и распахиваю дверь в наблюдательный пост, поспешно вваливаясь внутрь, чтобы укрыться от дождя. Чарли сразу направляется к зеркалке на штативе, которая снимает таймлапс, а я прислоняюсь к стене, устало опустив плечи, и пытаюсь отдышаться. Он проверяет камеру и одновременно разблокирует лежащий на столе айпад, от которого в полумраке вышки по нему растекается холодное сияние. Яростные красные, желтые и зеленые пятна радара оживают под его пальцами, пока он листает слои и переключает режимы обзора — все это для меня ничего не значит.

Это уже не тот беззаботный Чарли, который с легкой улыбкой объясняет, почему молнии, а значит и химия, — это жутко сексуально. Сейчас он собран и точен, разбирает этот непонятный мне язык так, будто говорит на нем с детства. Молния раскалывает небо, и почти сразу грохочет гром. Я вздрагиваю. Чарли лишь на миг поднимает глаза и снова уходит с головой в свое дело.

Как и я.

В то, как у него сходятся брови, как он прикусывает нижнюю губу, как двигается с такой уверенной точностью. Он бормочет себе под нос слова, которые для меня ничем не понятнее французского: восходящий поток, куплет, сдвиг ветра, мезоциклон, — но даже это в его устах звучит как поэзия.

— Ты на меня смотришь, Вин, — бормочет он, доставая телефон из кармана и не отрывая глаз от экрана.

— Просто задумалась. — Я вспыхиваю, скидываю с плеча рюкзак и пытаюсь сделать вид, будто занята делом. Будто что-то в нем ищу.

— Чед написал. Эта система выдала торнадо примерно в тридцати двух километрах к востоку-северо-востоку отсюда, и они с Гарретом сейчас за ним гонятся. Оно едва не задело новый жилой район, к счастью.

Он убирает телефон в карман, достает из рюкзака вторую камеру и прикручивает к ней увесистый объектив. Из открытого перед ним окна врывается ветерок, шевелит ему волосы, пока он подносит видоискатель к глазу. Щелк.

Я подхожу к нему, мне любопытно увидеть бурю его глазами, и мои брови сами ползут вверх, когда я по-настоящему вглядываюсь в пейзаж. Мы так высоко, что отсюда видно за плотную стену деревьев — туда, где под истерзанным небом на многие километры тянутся поля. Для моего неподготовленного взгляда это просто закрученный переход от пепельного к серому, а сама громада похожа на опрокинутый свадебный торт.

Чарли делает еще несколько снимков, потом опускает камеру и смотрит на бурю уже без преграды. За стеклами его очков вспыхивает восхищение.

— Невероятно красиво, — тихо говорит он. — Давно я не видел такой чистой бури. Держу пари, таймлапс выходит просто безумный.

— Что в ней такого особенного?

— Структура потрясающая. — Он качает головой, явно зачарованный. — Эти вылепленные полосы значат, что у этого мезоциклона глубокое и мощное вращение. Похоже на стопку тарелок. Или на корабль пришельцев.

— Опять твои облака-тарелки, — поддеваю я.

Он не смеется, но уголок рта все же дергается в улыбке. Уже неплохо.

— Но выглядит же сногсшибательно, не поспоришь. — Поправив очки, он проводит вытянутым пальцем по воздуху. — Вот это хвост притока, который уходит в восходящий поток. А вон там, — его палец смещается влево, — этот светлый просвет в облаках — это RFD. Нисходящий поток в тыловой части. Если приток продолжит работать как сейчас, мы скоро увидим, как начнет стягиваться стена облаков. А потом, если повезет, и торнадо. Хотя даже один этот суперселл, возможно, уже принесет нам тот грант. Он просто учебниковый.

Под всеми его словами течет довольство, и я правда за него рада. Правда. Но под ребрами все равно стягивается зависть. Он получил то, за чем сюда приехал. А я — нет. Чарли снова поднимает камеру, и я понимаю намек: пора дать ему поработать.

Возвращаюсь к рюкзаку возле стены и, сутулясь, скрещиваю руки на груди. Дневник оказался пустышкой, никакого письма с признанием, которое что-то бы доказывало. А каждый раз, когда нам удавалось вытянуть из духа хоть сколько-нибудь осмысленный ответ, все заканчивалось... все заканчивалось тем, что мы с Чарли целовались. Линдси в столовой. Джеймс в кабинете начальника тюрьмы. Странное совпадение, если вдуматься.

Я беззвучно фыркаю. А совпадение ли? Может, эти призраки весь день просто зло надо мной шутят? Лезут в мой провалившийся брак?

Я приехала сюда не затем, чтобы меня тыкали носом в мои ошибки и несостоятельность. Я приехала помочь. Дать человеку покой. Доказать невиновность мертвеца. И этот мертвец еще имел наглость издеваться надо мной? Очень благородно, Джеймс. Видимо, в загробной жизни скучновато.

Но никак не могу отделаться от ощущения, что здесь еще не все закончено.

По мне скользит холодный сквозняк, и волосы на коже встают дыбом, руки покрываются мурашками. Под ложечкой пустеет, в животе вспыхивает тревога. Волосы Чарли даже не шелохнулись. Это был не ветер.

Кроме нас двоих, здесь наверху есть кто-то еще.

Может, Джеймс тоже еще не закончил.

Но мне уже мало односложных ответов от «Овилуса». Присев на корточки и расстегивая рюкзак, я спрашиваю: