В ответ у меня между ног раздается глухое «м-м», полное самодовольного веселья, и это только сильнее заводит. Внизу живота нарастает напряжение; долго я не выдержу. Да и не хочу.

Мы двигаемся вместе, как волны, целующие берег, — накатываем и отступаем в идеальном, мощном ритме, а прилив поднимается все выше, выше и выше. Мои звуки становятся короче, резче, бедра все крепче сжимают его голову, а внутри все проваливается с каждым прерывистым вдохом. Мои захлебнувшиеся, оборванные стоны разносятся по пустой комнате, пока разом не накрывает все хорошее, что только есть на свете. Чарли не отрывается до самого конца, а потом его движения замедляются, становятся мягче, пока меня трясет от слишком острого наслаждения.

Дыхание постепенно выравнивается, тело становится мягким и податливым. Я провожу пальцами по его волосам и тихо прошу:

— Иди ко мне.

Он обнимает меня, окутывая нашим влажным жаром, и прижимается влажными губами к моим. Это мое любимое — то, как мы без усилия переходим от страсти и игры к нежности и теплу. Каким-то образом он всегда точно знает, что мне нужно именно сейчас. И боже, как же я скучала по тому, как он меня держит.

Мы целуемся так, будто снова стали студентами, — неторопливо, словно за пределами пар у нас впереди целая вечность. Мы таем друг в друге с каждым ласковым прикосновением, и меня накрывает почти болезненное желание больше никогда, никогда его не отпускать. Оно сжимает где-то под грудиной, а потом меня захлестывает волна всех моих сожалений. Я целую его крепче, пытаясь этим заглушить боль.

Мне нужно, чтобы он был еще ближе.

Я тянусь к его ремню, но он меня останавливает.

— У меня нет презерватива.

— Господи, — выдыхаю я. — У меня тоже. Неужели ты думаешь, я принесла бы его сюда?

Я целую его под острым подбородком.

— Я все еще слежу за циклом. Сегодня все в порядке.

Под моими губами напрягается его челюсть, и он позволяет мне украсть еще несколько поцелуев, прежде чем тихо произносит:

— Есть и другие риски.

Я замираю, когда до меня доходит, о чем он спрашивает.

Был ли у меня другой мужчина?

В глазах снова выступают слезы, и я быстро моргаю, прогоняя их. Не могу заставить себя посмотреть на него, слишком стыдно от того, во что я превратила наш брак. От того, что ему вообще приходится задавать такой вопрос.

— Чарли, — шепчу я.

Его пальцы сжимаются у меня на бедрах, а горло начинает саднить.

— Я... у меня никого не было после тебя.

Он резко втягивает воздух, долго и шумно, но ничего не говорит. Не делает ни шагу дальше. И у меня в груди распускается новый страх.

— Ничего страшного, если ты...

Я лихорадочно пытаюсь сохранить лицо. Спрятать, как сильно меня это потрясло бы. Как больно было бы услышать такое — хотя разве у меня есть на это право?

— То есть, если у тебя кто-то был...

Он обхватывает ладонью мой затылок, наклоняется и прижимается губами к моему лбу. Я зажмуриваюсь так сильно, что между бровями проступает боль, пока изо всех сил стараюсь не расплакаться. Я не заслуживаю этого. Не заслуживаю.

— Милая, я женатый человек, — его голос срывается, — и я имел в виду каждое слово, которое сказал тебе в наших клятвах. Я не буду делать это ни с кем другим. Единственная женщина, чье имя я хочу слышать в такие моменты, — это моя жена.

Одна горячая слеза все же срывается, и меня переполняют облегчение, сожаление, вина, желание. Я не могу поблагодарить его. Не могу извиниться. Не могу во всем признаться и все объяснить. Я вообще не могу говорить. Все, на что меня хватает, — взять его лицо в ладони и притянуть к себе для поцелуя, такого отчаянного, такого полного тоски, что у меня самой перехватывает дыхание.

Руки скользят к краю его футболки, и он шумно вдыхает, пока я медленно задираю ткань, наслаждаясь жаром его кожи. Жадно прохожусь взглядом по всему его телу: по линии бедер над низко сидящими джинсами, по четкому животу, по широкой груди... И тут у меня приоткрывается рот, когда я стягиваю с него футболку до конца.

На тонкой золотой цепочке, весь день скрытой под воротом, висит одно золотое кольцо. Его половина той самой пары, которую мы купили в спешке, когда на ходу устраивали себе побег и свадьбу.

Его обручальное кольцо. Все это время.

Он все еще его носит.

Я сжимаю левую руку, будто могу скрыть, что на безымянном пальце ничего нет, и не отрываю взгляда. Он опускает глаза на грудь, словно сам забыл, что кольцо там. Тут же касается его, зажимая драгоценный металл между большим и указательным пальцами таким привычным движением, что я невольно думаю: неужели он делает так часто? Наверное, еще одна слеза все-таки скатилась, потому что он опускает руку и стирает ее с моей щеки большим пальцем.

— Почему ты все еще его носишь? — хрипло спрашиваю я, не сводя с него глаз.

Он вздыхает так мучительно, что у меня самой все сжимается.

— А как ты думаешь, Винни?