К черту мое бедро. К черту мое сломанное тело. К черту этот разрыв суставной губы, который до сих пор преследует меня и никак не заживает. К черту отдых, отсутствие отдыха, физиотерапию, акватерапию, стероиды, иглоукалывание, светотерапию красным светом, которая вообще ничего не дала. К черту все деньги, которые я выбросила, пытаясь починить собственное тело.

— Вот поэтому я больше не могу танцевать. Не по-настоящему.

Мой голос ломается вместе со мной. Я утыкаюсь в него, прячась в его древесном запахе.

Я должна была понимать, что этим кончится — бедро ныло с тех пор, как мы бежали по мокрой траве.

Я слишком упряма себе во вред.

Чарли сжимает меня крепче, и, когда он говорит, голос у него хриплый:

— Хорошо, что я все еще могу.

Одной рукой он держит меня за талию, вторая скользит вниз по боку, и он приподнимает меня, ставя мои ступни поверх своих.

— Правда, не обещаю, что танцую так же хорошо, как ты.

Точно в ритм музыки он дважды проводит нас вправо под углом, один раз влево, потом назад, поворачивается и повторяет все снова, легко ведя нас по комнате.

— Так нормально? — тихо спрашивает он. — Не больно?

— Нет, — отвечаю я. — Все хорошо. Я думала, ты не умеешь танцевать.

В его глазах мелькает узнавание. Та ночь, когда я его поцеловала.

— Не так. И я никогда не думал, что ты из тех девушек, кто танцует двухшаг.

— Я была из тех девушек, что танцуют со своим мужем, — шепчу я.

Это смягчает его.

— Наверное, я всегда немного робел. Танцы — это твое. Никогда не думал, что смогу стать для тебя достаточно хорошим партнером.

Простое признание, но оно оседает у меня внутри, как ржавый якорь весом в сотню тонн.

— Понимаю, — говорю я честнее, чем он вообще может представить.

Колени подгибаются от этой вязкой трясины чувств, по которой я бреду: раздражение, нежность, отчаяние и столько сожаления, что у меня кружится голова.

Я прижимаюсь щекой к его груди.

— Я бы не ждала от тебя совершенства. Лишь бы ты был рядом со мной на танцполе.

Пластинка переходит на Walkin’ After Midnight, и, пока он снова ведет нас по тесному кругу, реальность обрушивается на меня, как метеорит — огненная, жаркая, разрушительная.

Год терапии дважды в месяц, и я не могу не заметить собственное лицемерие. Я говорю Чарли, что ему не нужно быть идеальным, лишь бы он был рядом со мной, со всем своим беспорядком, хотя еще два года назад ни за что не поверила бы в это про саму себя.

Даже сейчас мне трудно принять эту мысль.

Такой, как он, заслуживает снисхождения.

А я — не уверена, что заслуживаю.

Особенно после того, как все испортила.

Меня швырнули на глубину без спасательного круга, без лодки — только я сама и моя привычка выживать.

И как дикое животное может отгрызть себе лапу, чтобы вырваться из капкана, так и я отсекла единственную связь, которая значила для меня все, потому что казалось — это единственный выход.

Столько моих разговоров с Кристин крутится вокруг того, что случилось два Дня благодарения назад: как я с этим обошлась, как все испортила, как потом жалела обо всем, как не знала, можно ли исправить, и не верила, что готова.

И это еще не считая всего, что случилось после Канзаса.

Поймет ли Чарли, если я скажу ему правду?

Если скажу, что ушла, потому что пыталась его защитить?

— Эй, Винни? — Чарли вырывает меня из этого эмоционального марева. Его голос гладкий, как шелк, и вибрирует под щекой в его груди.

Я в ответ только мычу — своему сорванному горлу я не доверяю.

— То, что ты говорила про возвращение домой… про Канзас… Мне жаль. И жаль, если тебе казалось, что ты не можешь рассказать о таком. Могла. Я бы хотел, чтобы ты рассказала.

Чарльз Энтони Розенхот — полная противоположность всему, чему меня учили до дня нашего знакомства.

Он такой искренний, такой открытый, такой готовый идти навстречу самому тяжелому.

— Не уверена, что ты бы понял, — признаюсь я и отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты из такой нормальной семьи.

Он щурится, будто мои слова его задели, и я понимаю этот импульс. То самое чувство, уходящее в самую кость: никто на самом деле не знает, через что ты прошел, и как они смеют делать выводы.

Уверена, у него хватает историй, которых я никогда не слышала. Но я видела достаточно — из того, что он рассказывал, из бесчисленных семейных ужинов, на которых бывала, из каждого праздника в доме его родителей.

Мы из разных миров, признает он это или нет.

Он перестает вести нас по узору, который мы чертили по полу, и просто покачивает в ленивом круге, внимательно разглядывая мое лицо.

— Ты когда-нибудь думала, что, может быть, именно это тебе и нужно?

Его вопрос сбивает меня с толку. Я ожидала язвительной шутки о том, сколько всего не знаю. Мозг словно дает сбой, и я лишь повторяю:

— Что?