Он улыбается мне в губы.

— Я помню, что тебе нравится.

Его ладонь ложится сбоку на мою шею и скользит выше, к затылку, пока мы целуемся. Осторожным движением он снимает с моих волос резинку, и темная грива рассыпается по плечам. Его пальцы зарываются в корни, сжимают достаточно сильно, чтобы у меня сорвался тихий стон, а губы приоткрылись, впуская его глубже.

Я проскальзываю руками под его рубашку, чтобы почувствовать кожу, и веду ногтями вниз по его спине. Он стонет, и я не могу сдержать усмешку. Похоже, я тоже помню, что нравится ему. Его кадык дергается вверх и вниз, и я провожу по этой линии языком, наслаждаясь тем, как он вздрагивает. Он припадает губами к чувствительной коже там, где шея переходит в плечо, к месту, будто истертому временем в форму, созданную только для него.

Это совсем не похоже на то, что было в столовой. Жарче. Голоднее. Никто из нас больше не сдерживается. Ничто уже не остановит тот порыв, к которому мы шли весь день.

Снимаю с него очки, складываю и откладываю в сторону, открывая того Чарли, которого вижу только я. Он прекрасен такой — черты отяжелели от желания, и ничто не мешает мне разглядывать его. Касаюсь ладонью его щеки, веду большим пальцем по скуле, и он перехватывает мою руку, прижимаясь открытыми губами к внутренней стороне запястья.

— Я хочу тебя видеть.

Еще один поцелуй, его язык скользит по основанию моей ладони — тепло, сладко, сводяще с ума.

— Разденься для меня.

Свободной рукой он сдвигает меня со стола, потом упирается ладонями по обе стороны от моих бедер, заключая в ловушку. Мы стоим так близко, что я не могу не задевать его локтями, пока снимаю рубашку. У меня дрожат руки, когда бросаю ее на край стола, а Чарли жадно впитывает взглядом каждый новый открывшийся участок кожи. Без танцев, которые держали в жестких рамках, мое тело стало мягче, хотя сердце — нет. А вдруг ему это не понравится? Но стоит мне потянуться к застежке бюстгальтера, как его нетерпеливые пальцы уже тянутся к пуговице на моих шортах. Легкое касание костяшек — низко по животу — превращает мои ноги в кисель.

Когда на мне остается только белье, Чарли убирает с моего плеча выбившуюся прядь. Сердце колотится как бешеное. Его ладонь ложится мне на горло, у самого основания шеи, и он поднимает на меня тяжелый взгляд.

— Моя чертовски красивая жена, — рычит он.

И тут же снова впивается в мои губы.

Я таю в его руках, а его большой палец скользит по затвердевшему соску, сжимает его, перекатывает между пальцами. Его горячий рот движется ниже, оставляя за собой обжигающий след, пока он не припадает к моей груди. Одно касание языка, медленный круг, ровно столько зубов, чтобы у меня поджались пальцы на ногах. Я зарываюсь пальцами в его волосы, тяну его голову ниже и выгибаюсь от удовольствия. Проглатываю стон, пока он дразнит кожу пол резинкой белья у меня на бедрах.

Обхватив мою талию так, словно боится отпустить слишком далеко, он стягивает с себя рубашку и одной рукой расстилает ее на деревянной столешнице за моей спиной. Резким движением усаживает меня сверху, задерживая ладони на моих бедрах, и упирается лбом в мой.

Зацепив большие пальцы за край моего белья, он хрипло шепчет:

— Я так чертовски по тебе изголодался, Вайнона.

У меня внутри все обрывается так резко, что кружится голова. Я втягиваю воздух и поднимаю подбородок, когда он опускается между моих ног. Он мягко целует мое больное бедро, потом обнимает меня рукой поперек тела, удерживая на месте. Его теплое дыхание проходит сквозь тонкую ткань, разделяющую нас, и я стону, откидываясь на руки.

— Подними бедра, — велит он.

Я подчиняюсь, пока он стягивает с меня белье.

Когда его рот впервые касается меня обнаженной, по телу волнами прокатывается электричество. Это так сильно, а я так чувствительна, что приходится прикусить воздух, почти срываясь на нервный смешок, пока я ерзаю. Прошло слишком много времени. Медленно, неторопливо, с почти мучительной нежностью он заново вспоминает меня языком, а я подаюсь к нему бедрами. Каждое неспешное движение кажется невероятнее предыдущего, и, боже, я не могу не думать, что теперь он делает это еще лучше. Может, дело в двух годах сдерживаемого желания. А может, в густом жаре его чистого голода, который пульсирует между нами. Одно быстрое движение языка и у меня вырывается стон. Он глухо стонет в ответ и прижимает меня крепче.

Я выгибаюсь, подбирая нужный угол. Его губы смыкаются вокруг самого чувствительного места, и, когда он мягко втягивает его, а язык касается ноющей сладкой боли, у меня срываются еще более отчаянные звуки. Низкий смешок отзывается во мне вибрацией, рассыпая по позвоночнику искры, словно падающие звезды, и я сжимаю его волосы в кулаке.

— Нравится, Розенхот? — с трудом выдавливаю я.